Тело как трофей — песня как преступление

Ленинградская область, Гатчина, июль 1943 года. Девушка сидит за столом в деревянном доме на окраине. Она сочиняет песню «О солдатских любовницах». О том, как немецкие оккупанты соблазняют русских девушек, а потом бросают. О ребёнке, которого ждёт та, что поверила. О мести за всех опозоренных.

В городе, где хозяева — немцы, об этом не говорят вслух. Но она пишет.

Поэтессу зовут Елизавета Махова. Она родилась 27 октября 1924 года в Пушкине, жила в Гатчине. Она не была разведчицей, не была партизанкой. Она была поэтессой. Она не просто сочиняла стихи — она перекладывала их на музыку и агитировала песней. За это её пытали и казнили.

Она не знала имён конкретных женщин. Но она видела, что происходит вокруг, в оккупированной Ленинградской области. И сложила их судьбы в одну песню.

В городе Дно немецкие власти открыли публичный дом, где работали 17 русских женщин в возрасте 20–35 лет. Рядом — ресторан для офицеров. Женщин, заболевавших венерическими болезнями, по свидетельствам партизан, расстреливали.

Махова видела, как женщины исчезали, как дети оставались без матерей, как соседи отводили глаза.

В условиях «войны на уничтожение» женское тело стало ресурсом. «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестёр и жён», — гремело из репродукторов в сентябре 1941-го. «Фашистские погромы сопровождаются всюду массовым изнасилованием», — вторила «Правда» в декабре.

Махова попыталась сказать об этом. За это она заплатила свою цену.

В июле 1943 года дверь задрожала от стука. Немецкие власти пришли за поэтессой.

Полиция безопасности и СД оставила в отчете сухие строки: «IV отделу айнзацкоманды 1 удалось выявить автора германофобской песни под названием „Песня о солдатских любовницах“ и задержать лиц из круга распространителей этой песни. В песне речь идет о сексуальных отношениях немецких солдат и русских женщин; в подчёркнуто германофобском духе описывается судьба русской девушки, соблазнённой немцем и ждущей от него ребенка. Песня призывает отомстить за всех обесчещенных русских женщин.

Было установлено, что текст песни написала МАХОВА, Елизавета <…>

В ходе дальнейшего расследования были установлены и задержаны лица, распространявшие песню, а именно:

ПАВЛОВА, Наталья

род. 15.1.1924 Лужки, проживающая в Гатчине,

БАЛАДИНСКАЯ, Елена

род. 14.11.1920 Пушкин, проживающая в Гатчине,

БАЛАБАНОВА, Татьяна

род. 30.11.1918 Ивахново, проживающая в Молосковицах,

КУЗЬМИНА, Мария

род. 20.7.1924 Яблоницы, проживающая в Молосковицах.

Установлено, что автор песни — 19-летняя фанатичная комсомолка, которая ещё школьницей начала сочинять стихи. При обыске её жилья была найдена тетрадь с многочисленными сочинёнными ею стихами весьма германофобского характера. Все задержанные по этому делу лица имеют крепкие коммунистические убеждения, хотя следствию не удалось установить доподлинно, все ли они являются членами коммунистических организаций.

БАЛАДИНСКАЯ замужем за советским лейтенантом артиллерии. БАЛАБАНОВА, хотя и запиралась на первом допросе, призналась в том, что является членом коммунистического союза школьников «Пионеры» и коммунистического союза молодёжи «Комсомол», когда ей показали оригинальную учетную карточку из картотеки г. Павловска.

МАХОВА была подвергнута особому обращению, остальные 4 девушки до окончания войны направлены в исправительно-трудовой лагерь Натальевка.”

Это была последняя песня Маховой. Ведь «Особое обращение» (Sonderbehandlung) — в нацистском жаргоне означало казнь.

Но вскоре в Гатчине появилась новая песня — иная по содержанию, но близкая маховской по духу. На этот раз найти автора не удалось, арестовали только певцов.

Отчет полиции безопасности и СД констатировал: «В качестве распространительниц этой песни были задержаны:

УЗКИЙ, Людмила

род. 27.6.1925 Гатчина, проживающая в Гатчине,

ЗВЕРЕВА, Женя

род. 24.12.1917 Александровская, проживающая в Гатчине <…>

УЗКИЙ и ЗВЕРЕВА направляются на долгий срок в исправительно-трудовой лагерь Натальевка».

Допросы, избиения, лагерь. И все же песни продолжали петь.

После войны проблема сексуального насилия и принуждения к проституции оказалась почти вычеркнута из официальной памяти. На открытых процессах в Смоленске и Севастополе изнасилования упоминались, но не как отдельное преступление. На Нюрнбергском трибунале советские обвинители озвучивали факты изнасилований, но не настаивали на их квалификации как военного преступления. Женщины не были признаны жертвами и не получили компенсации.

В Государственном архиве Российской Федерации сохранилась записка для Чрезвычайной государственной комиссии. Неизвестный автор калькулировал компенсацию за изнасилования: 25 тысяч девушек по 5 тысяч рублей золотом, 40 тысяч замужних женщин и вдов по 3 тысячи. Итого с Германии предлагалось взять 245 миллионов рублей золотом. Сумма была огромной. Но советское руководство сочло её взыскание «неуместным»: честь советской женщины не измеряется деньгами.

Женщины-жертвы так и не получили ни компенсации, ни публичного признания. Если мужчины доказывали преданность Родине подвигами, то от женщин требовали целомудрия даже в условиях оккупации. Изнасилованные оказывались опозоренными. Те, кто пошёл в бордели за кусок хлеба, — изгоями навсегда.

Лишь в 1949 году Женевская конвенция включила статью 27, защищающую женщин от изнасилования и принуждения к проституции. СССР ратифицировал её в 1954-м. Это запоздалое признание не вернуло голоса тем, за кого пыталась говорить Елизавета Махова. Их показания до сих пор пылятся в архивах.

Дмитрий Асташкин, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, старший научный сотрудник Музея обороны и блокады Ленинграда