Кровь на шанежках: как четыре века спустя оживает последняя ночь перед боем в средневековом монастыре

Под стенами монастыря шумит ярмарка: звучит музыка, пахнет похлебкой, дети доедают шанежки. Скоро всё изменится. Запахнет порохом, полетят ядра, на землю польется кровь. «Серебряное ожерелье» с «Фонтанкой» окунулось в историю.

20 августа 1612 года. К стенам Кирилло-Белозерского монастыря — самого богатого на Руси — подбираются польско-литовские отряды. Они уже успели разорить многие города Русского Севера, разграбили другие монастыри. Теперь их цель — богатейшая обитель страны, о чьих запасах и сокровищах ходят легенды.

Но монастырь — не просто обитель, а настоящая крепость. Защитники его раз за разом отбивали атаки врагов. Внутри продолжается жизнь, а за стенами — не прекращается смерть.

Теплое закатное солнце медленно заливает стены монастыря, словно обнимая. Никто еще не знает, что завтра эта земля будет залита кровью.

Завтра загрохочут пушки, заговорят мушкеты, закричат раненые.

Завтра жизнь даст дорогу смерти. А пока…

Под стенами крепости раскинулись полотняные шатры. Их светлые бока золотит низкое солнце. Ткань натянута туго, без лишних украшений — люд пришел сюда не праздновать. На подходе брошена телега. Колеса покрыты дорожной пылью, доски потемнели от времени. Кто знает, сколько верст прошла она по северным дорогам, привозя в лагерь муку, порох, инструменты и нехитрый солдатский скарб.

Вдали мирно пасутся лошади. Опустили головы к траве и совершенно не обращают внимания на людские тревоги. Черные, гнедые, рыжие — они стоят в длинной цепочке, привязанные на выпасе, словно это обычный летний день.

В воздухе смешались ароматы костра, глухие удары чарок с медом, звон котелка с закипающей похлебкой, низкий хохот мужчин и споры об оружии. Над станом — а это десятки белеющих под переменчивым небом палаток — льются звуки волынки. Они будто цепляются о мощные монастырские стены и возвращаются обратно, накрывая воинов.

Меж палаток, где, не снимая оружия, крепко засели мужчины, изящно ступают женщины, оставляя на сырой траве легкие тропинки. Нужно накормить воинов. Прямо у крепостных стен юноши устраивают дуэли — готовятся в любой момент вступить в настоящий бой. Мечи рассекают воздух. Скрестились. Звон. Удар, и еще.

Волынка тем временем окутала всех: и тех, кто минуту назад сражался, и женщин, спешащих разлить по горшочкам похлебку. Глухой стук чарок. Последнее «Будем!» И волынка притянула к себе весь стан. Девицы бросили горшочки на сырую траву и пустились в пляс. Как будто завтра не будет войны. Как будто никто не слышал вестей с больших дорог.

Запах готовой похлебки смешивается с ароматом горячительного, уходящее солнце тонет в дыму костров, стелющемуся по траве. Притоп сапогом. И еще. Стройная девица выходит из толпы вперед — навстречу зазывающей волынке. Придерживает рукой белый чепчик, чтобы не слетел. Запрокидывает голову и смотрит в небо, а ноги кружат. Ветер осторожно убирает пряди черных волос с лица, играет с белыми рукавами рубахи — у него своя музыка. Темный корсаж на шнуровке, кажется, совсем не мешает ей вскидывать ноги в такт мелодии, заливающей стан.

На звуки волынки собираются воины и маркитантки. Смеются громче обычного, будто стараются перекричать завтрашний день. Один из наемников в широкополой шляпе показывает товарищам свою удаль. Под общий хохот он вышагивает, высоко задирая ноги, словно танцует с самой смертью.

Музыка становится быстрее. Мужчины и женщины берутся за руки и пускаются в пляс. Сапоги взбивают землю. Полы кафтанов разлетаются в стороны. Кто-то хлопает в ладоши, кто-то выкрикивает слова — они тут же тонут в общем шуме лагеря.

Сегодня пьют особенно жадно.

Сегодня смеются как никогда.

Над лагерем всё плывет голос волынки.

Розовощекий молодец за прилавком нежно треплет по голове темноволосого мальчишку. Тот смеется и пытается увернуться. Их хохот смешивается с ветром и разносится вдоль длинного ряда лавок под стенами крепости.

Мальчишка убегает, держа в руках деревянную игрушку и оставляя старшего брата заниматься делом взрослым — торговать. Тому на вид не больше семнадцати. Светлые волосы слегка растрепаны — оно и понятно, прошел дождь, на улице ветер, а он с самого утра стоит за прилавком. Одет просто: длинная, свободная льняная рубаха, рукава без украшений и росписи, на талии — простой пояс. Он не из богатых — ремесленник.

Выглядит куда более миролюбиво, нежели то, что продает. Совсем юный, в лице нет суровости, которая обычно оседает в глазах и морщинах. Кажется, он еще не видел войны, но торгует оружием.

За его спиной — крепость, которая в жесточайшей осаде уже несколько лет. У его ног — тяжелые шлемы, способные выдержать сабельный удар. Рядом сверкают раскрашенные щиты с гербами далеких земель. Он — хранитель этого арсенала.

Он сын оружейника. Вся его семья под стенами крепости торгует оружием. К своим годам он уже разбирается, какой меч кому подойдет, и всегда спрашивает, для каких целей нужно оружие.

— Это деревянные мечи, чаще всего из ясеня делаем, — улыбаясь, говорит юноша и тут же принимается перечислять все виды оружия, что есть в лавке.

Пробую поднять. Слишком легко.

— А есть что потяжелее?

— Конечно. Самые тяжелые мечи вон там, — говорит он, кивая на другой конец лавки. — Могу показать, — подводит меня к ряду стальных клинков. — Здесь есть разные. Все из доброй литой стали, что идет на клинки. Вот эти, без спусков, то есть без заострения, — тренировочные, они тяжелее всех. Их нарочно делают такими, чтобы воин привыкал к весу, а в сражении боевой меч казался легче. Хотите подержать оба и сравнить? — с любопытством предлагает парнишка.

Я хватаюсь за рукоять тренировочного, поднимаю. И правда: тяжелее, но ковка у него грубее. Боевой — с расписной рукоятью, а лезвие заточено так, что одним взмахом рассечет случайно упавший с дерева лист.

— Это ручная работа, — замечает он, поглядывая, как я пытаюсь совладать хотя бы с воздухом.

Пока я укрощаю клинок, интересуюсь, как зовут моего проводника в мир оружия. Кирилл.

— Это лавка моего дяди, — поясняет юноша.

Пока я пытаюсь выведать секреты ремесла, к лавке подтягиваются новые горожане. Оставляю оружейника разбираться с покупателями и двигаюсь дальше под шум голосов. Где-то торговец обиженно отбивает цену: «Да вы что, ручная работа!» Народ снует вдоль рядов — рассматривают диковинные украшения, посуду, ткани. Малыши доедают шанежки, осыпая землю крошками, а взрослые, запустив озябшие руки в мошну, наконец решаются на покупку — видно, приглянулось что-то.

Под полотняным навесом, натянутым между деревянных стоек, течет ярмарочная жизнь. Слышу за спиной шепот. Оборачиваюсь. А вот и причина: идет на меня медленно, словно плывет. Она не замечает, что к сапогам, явно не тем, что носит простой люд, липнет грязь. Ровная спина, чуть задран подбородок, взгляд на лавочников — будто свысока. Останавливается. Неспешно идет к лавке с глиняной посудой.

Такую одежду здесь редко увидишь. Среди грязи, холода, гогота торговцев и полупьяных шуток воинов, которые слоняются в поисках чего-нибудь горячего, знатная госпожа словно из другого мира.

Дорогая одежда из светло-голубой ткани с крупным серебристым узором. Тяжелые складки ниспадают почти до самой земли. Рукава широкие, пышные, подбитые светлой материей. Голову покрывает богатый убор со светлым покрывалом, скрывающим волосы и шею.

Она внимательно осматривает товар. На столе перед ней выстроились десятки глиняных изделий: кувшины для воды и кваса, горшки для каши и щей, миски, кружки, кринки для молока, небольшие сосуды для масла и пряностей. Красноватая обожженная глина матово поблескивает в рассеянном свете.

Торговец в простой темной рубахе, подпоясанный ремнем, терпеливо ждет решения. На лице легкая улыбка — он хорошо знает свое дело и не тушуется перед знатью. Разговор идет уже не первую минуту: госпожа показывает на один сосуд, затем на другой, а мастер терпеливо объясняет, какой лучше держит тепло, какой удобнее для хранения припасов.

Пока взрослые решают вопрос о горшочках, детвору привлекают вовсе не золото и наряды. Все их взгляды — на спутницу госпожи. Маленькая лохматая собачка сидит у ее ног и, кажется, нисколько не боится ярмарочного шума. Видно, к путешествиям и людным местам она давно привыкла.

Закрыв глаза и прислушавшись, можно уловить десятки звуков сразу: звон глиняной посуды, детский смех, торг о цене. А запахи — свежая глина, дым, выпечка, пыль и сырая трава — смешиваются в один густой, узнаваемый дух ярмарки.

Сегодня мирный день. И единственный важный вопрос здесь — какой именно глиняный горшочек выбрать.

Выстрел. Еще. И еще. Запах пороха накрыл ярмарочную площадь, прилип к белоснежным стенам крепости. Пушки бьют без передышки. Ядра вылетают одно за другим.

Перед монастырскими стенами пришла в движение конница. Всадники вырываются на простор. Темные лошади переходят с рыси на галоп. Над головами горожан взметаются сабли. Алые кафтаны вспыхивают в сером дыму словно языки пламени, готового выжечь всё дотла.

Один из воинов в алом поднимает клинок и что-то кричит товарищам. Слов уже не разобрать — их уносит ветер, смешивая с топотом копыт и звоном оружия.

Лошади несутся вперед, им нипочем взрывы пушек, выстрелы мушкетов и лязг железа.

На плечах всадников поблескивают шлемы. За спинами колышутся дорогие плащи и попоны. Видно: люди служивые, с детства привыкшие к седлу. Они не смотрят по сторонам — все взгляды устремлены вперед, туда, где за дымовой завесой угадываются стены монастыря.

И только сам монастырь молчит. Белые аркады возвышаются над происходящим, безмолвно выводя историю на стенах крепости.

Копыта рвут мокрую траву.

Сабли описывают в воздухе серебристые дуги.

Конница собирается в единый поток и устремляется вперед.

Осторожно, чтобы не нарушить неуловимый дух места, пробираюсь в лагерь. Мне нужен оружейник. Как только воины слышат, кого я ищу, наперебой отвечают:

— А-а-а, это вам Удача Андреич нужен. Он где-то там.

Отправляюсь на поиски Удачи, оставляя за спиной чуть хмельных мужчин. Оружейником оказался не суровый молчаливый кузнец, стоящий у горна с каменным лицом. Это человек, вокруг которого постоянно крутится народ.

Высокий, грузный мужчина с седой бородой и добродушным лицом. Волосы уже тронуты серебром, но в осанке чувствуется уверенность человека, который много лет занимается своим ремеслом и делает это на славу. На нем узорчатая рубаха золотисто-оливкового цвета с красной отделкой, пояс перетянут ремнем, на котором висят всякие мелочи, инструменты и кошели.

Он разговаривает с кем-то из лагеря. Одной рукой Удача Андреич схватился за голову и смотрит на собеседника с таким видом, будто хочет сказать:

— Да вы что ж творите-то, добрые люди? Я вам оружие починить обещал, а не чудеса Господни показывать!

Найти Удачу Андреича оказалось легко. Его слышно, его видно. Перемежая речь шутками, начинает показывать мне оружие. Любимое детище — сабля «Карабела». Он сделал ее для себя 20 лет назад.

— Сделана по образцу сабли из вавельского музея в Польше. На конце совсем узенькая, у рукояти — с расширением, с долами, два дола на каждой стороне. Сабля, в которую я влюбился, — увлеченно рассказывает Удача Андреич.

Это Андрей Купченков, историк, реконструктор, оружейник и просто Удача. Больше 30 лет назад так его назвали друзья. Закрепилось. Теперь его знают как Удачу Андреича. Реконструкцией занимается уже больше трех десятилетий. Сегодня вместе с парой сотен товарищей он воссоздает важный эпизод истории Кирилло-Белозерского монастыря — осаду начала XVII века.

Начинал Купченков в 90-е. Тогда, рассказывает он, очень увлекся темой исторической реконструкции и воссоздания целостного облика воина. Но к концу XX века, признается мой собеседник, информации было мало.

— Сейчас уже накоплен огромный багаж. Многие ребята получили историческое образование, многие доктора и кандидаты наук. Был поднят очень серьезный исторический пласт. Это дало большой толчок и академической науке в том числе, потому что практика — критерий истины. А мы, люди, которые делают практику, серьезным делом, оказывается, занимались эти годы, — говорит Удача Андреич.

— Этому не учат в школе. Таких предметов просто нет. Мы занимаемся бытовой историей, которую оживляем. Это история повседневности, а таких исследований на самом деле немного. Каждый из ребят здесь серьезно погружен в тему, они копают, как говорится, на полный штык. Изучают, учат других, доказывают. Мы постоянно спорим, ссоримся, но ведем большую работу, которая находит отклик у многих мэтров науки. И это очень важно, — говорит мой собеседник, периодически кивая проходящим мимо воинам.

Самые большие критики реконструкторов — они сами. Перед каждой новой работой досконально изучают историю, поднимают все доступные архивы, перепроверяют. Анализируют. Критикуют. И так по кругу, пока не будут уверены: вот теперь максимально достоверно.

— Я занимаюсь реконструкцией больше 30 лет, и мы с товарищами говорили, что даже спустя столько лет мы только нащупали эту ускользающую реальность: как правильно, как должно быть, куда идти и как делать. Знаем свои огрехи, которые нужно подправить. Это серьезная работа, она еще на годы вперед, если не на десятилетия.

Сидит на деревянной скамье. Темно-синее бархатное платье ниспадает тяжелыми складками до самой земли. В ушах качнулся жемчуг, когда она повернула голову на громкий хохот.

Это Александра — человек, выверяющий каждый стежок в костюмах реконструкторов. Сегодня она в образе польской пани. Глядя на нее, я невольно вспоминаю ту даму с ярмарки: та же прямая спина, тот же внимательный взгляд.

— Всё начинается с большой любви и увлечения историей. К истории своей страны и уважения к культуре других стран, — начинает беседу Александра, поправляя подол платья.

Чтобы приступить к работе, Александра и другие реконструкторы, которые занимаются костюмами, изучают археологические данные, изобразительное искусство и даже словесные описания нарядов разных эпох.

— Изображения не всегда бывают настолько подробными, как нам бы хотелось. Есть общие силуэты, отдельные элементы. Часто мы сталкиваемся с условностью: есть канонические изображения, где было принято рисовать так, но это не значит, что в реальности всё так и было. Конкретной детализации можно и не найти, — делится секретами Александра, на этот раз поправляя чуть мешающий густой мех на головном уборе.

— И вот человек пишет жалобу, чтобы разобрались: украли платье такое-то, шубу такую-то и так далее. Мы из этого можем понять, что конкретный персонаж, историческое лицо имел вот это всё. Это документ, с которым уже никто не станет спорить. Также есть описи приданого: например, что за девкой давали столько-то сарафанов, столько рубашек льняных, такие-то шелковые вещи, платки. Все эти описания встречаются во многих научных статьях.

Даже такая деталь, как нижнее белье, серьезно влияет на образ и силуэт, говорит Александра. Какое бы ни было платье, неверно подобранное белье способно разрушить всю реалистичность образа.

Пока мы беседовали с Александрой, над станом залилась волынка. Спешим на зов.

В то время, как оружейники спорят о клинках, женщины варят похлебку, а воины готовятся к завтрашнему бою, скоморохи напоминают: жизнь еще продолжается.

Впереди стоит волынщик — самый заметный. На нем длинный красный кафтан из плотного сукна, перехваченный темным поясом. Полы одежды почти касаются сапог и колышутся при каждом движении. Щеки раздуваются от напряжения, когда он вдыхает воздух.

Рядом — музыкант с мандолиной, скрипачка и двое барабанщиков. Собрал их вместе Илья — тот самый волынщик. Музыканты из Тулы, они и правда исколесили много земель, включая европейские.

«Это было начало двухтысячных. Я листал каналы старого кабельного телевидения, смотрю — концерт группы In Extremo. Там европейцы играют на больших волынках. Я просто в шоке. У меня начинает, я помню, мужская такая слеза литься. Я беру первую попавшуюся кассету, записываю концерт, пересматриваю ее чуть не до дыр и долгие годы мечтаю о волынке», — рассказывает Илья так, будто история эта произошла всего пару дней назад. Настолько живо в его глазах до сих пор пляшут огоньки.

Только спустя 14 лет он смог купить волынку в Испании. Получилось, конечно, не сразу. Два с половиной месяца ушло на то, чтобы инструмент в руках Ильи зазвучал так, как он хотел. Секрет простой: он начал больше улыбаться — это помогает правильно извлекать звук. Потом к нему присоединился Алексей — барабанщик. В годы коронавирусной хвори появились Людмила (скрипачка) и Кирилл, играющий на мандолине.

Тула была так очарована их музыкой, что с улиц города артисты стали кочевать от одного праздника к другому: свадьбы, корпоративы, дни города, фестивали, а потом — от концерта до концерта. В городе даже открыли бар «Папа ирландец», вдохновленный образом Ильи и его волынкой.

— На Руси тоже была волынка, и это был распространенный инструмент. Есть упоминания о скоморохах с дудами и волынками на пирах Ивана Грозного. В 2000-х годах на раскопках в Великом Новгороде была найдена первая волынка, датируемая XIV веком. То есть это русский инструмент. А Шотландия и Ирландия — это раскрученный бренд, — рассказывает Илья.

Он говорит так живо, что я спрашиваю: неужели столько лет спустя он всё еще вдохновлен этой музыкой так же, как в первый день?

— Если у тебя перестают светиться глаза, зачем это делать? Это мое любимое дело, моя жизнь. Это как в отношениях: если смотришь на женщину и у тебя не горят глаза — не твоя женщина. Это не твоя волынка. Жизнь, в которой мы живем, очень интересная. С одной стороны, нас знают губернаторы, с другой — мы играем в таких лагерях.

Все, с кем я веду беседы под сводами палаток, говорят об истории, о фактах. Этим, отмечают мои собеседники, и отличается отечественная реконструкция.

— Чем отличается наша реконструкция? Очень серьезным научным подходом. У нас разработана методология, и мы стараемся нести ее в массы. Каждый раз выезжаем и пытаемся показать историю как можно точнее. Когда мы встречались с иноземными коллегами, русская делегация всегда смотрелась как принц. Все были красавчиками. С исторической точки зрения. И даже сейчас те, кто идет за нами, говорят: «Прошло столько лет, а мы понимаем, что еще где-то чего-то недопоняли, недоизучили», — говорит Удача Андреич.

В разгар шумной беседы с шутками и смехом чья-то рука поднимает край нашей палатки. Под свод медленно ступает женщина, чей образ врезается в память. С какого полотна она сошла?

На ней простое платье из некрашеного льна и шерсти теплого терракотового цвета. Ничего лишнего: ни богатой вышивки, ни драгоценных украшений. Так одеваются люди, привыкшие ценить не показное богатство, а добротность вещи и долгий труд.

Вечерний свет ложится на белый платок, делая его почти серебряным. На фоне старой монастырской стены она выглядит не случайной прохожей, а одной из хранительниц этого места — словно сама обитель на короткое время обрела человеческий облик и вышла взглянуть на собравшихся у ее стен.

Это Анастасия Василенко. Она тоже реконструктор. Рассказывает: реконструкция — движение международное. Несмотря на политику, все общаются друг с другом, передают информацию, обмениваются опытом. Америка, Франция, Бельгия — те страны, что мои собеседники вспомнили за секунды. Ездили даже на Мальту, на бал в президентском дворце. Это был 2014 или 2015 год, вспоминает Анастасия. России в той войне не было, наши реконструкторы были частью мальтийского ополчения.

— Конечно, мы все чего-то недоиграли. Сколько угодно можно это отрицать, но мы все что-то добираем реконструкцией. За годы мы все переженились, родили детей, создали деловые связи, это крепкие социальные узы. Это не просто хобби, не параллельная жизнь. Это стиль нашей жизни. Это сама наша жизнь, — говорит Анастасия.

Любовь к истории передается от родителей к детям. Они живут вместе в лагерях, с малых лет знакомясь с бытом разных эпох. Анастасия делится: ее сын как-то вернулся из садика в крайнем удивлении. Оказалось, что никто из его сверстников не умеет ездить верхом. Даже рысью.

— Он ездит верхом, он фехтует. У него не было выхода, его мама реконструктор. Быт, который сейчас в лагере, дети наши воспринимают как обыденность. Они не удивляются и не восхищаются — это их повседневность, — смеется Анастасия.

— Да, столько сумасшедших, как у нас, нет нигде. В этом, наверное, и есть успех, — смеясь, добавляет Удача Андреич.

Кирилло-Белозерский монастырь был в осаде несколько лет. В 1615 году игумен Матфей сообщал в Москву о страшном: «…Братия и служки побиты, иные перемучены, и казна монастырская, деньги и лошади, и хлеб, и всякие годовые запасы пойманы, а иные пожжены, и оттого де ныне монастырь оскудел, и братья, и служки, и служебники из монастыря бредут розно, и в монастыре де им в осаде сидети не с кем».

Шесть лет осады истощили монастырскую казну, погибла треть защитников. К 1617 году население Белозерского края сократилось почти на 90%.

Но монастырь выстоял. Более того — восстановился. Спустя больше 300 лет после тех событий здесь открылся музей. И вот уже почти 20 лет на его территории реконструкторы воссоздают те страшные для обители дни.

***

Ночь плотно окутала монастырские стены. Волынка затихла. Воды Сиверского озера лежат неподвижно. У самого берега, чуть поодаль от общего стана, стоит одинокая палатка. Возле нее сидит Кирилл — хранитель оружия с ярмарки. Он старательно вырезает что-то из дерева, изредка резким взмахом отгоняя надоедливых комаров. Поднимает голову и, заметив меня, улыбается.

Лагерь медленно погружается в сон.