Такие разные, но вместе. Музей Фаберже масштабно показывает Константина и Владимира Маковских

Выставку из 168 работ 30 государственных и частных музеев, включая Русский, Эрмитаж, Третьяковскую галерею, Нижегородский художественный и даже Государственный музей искусств Узбекистана, открывали Виктор Вексельберг и Алексей Миллер. Она будет работать до 13 сентября. Рассказываем, на что обратить внимание.

Маковские — династия вроде тех, что бывали в искусстве Западной Европы. Разветвленная семья, многие члены которой так или иначе были связаны с искусством. Музей Фаберже в своем масштабном проекте сфокусировался на самых известных героях — Константине (1839–1915) и Владимире (1846–1920); а название выставки «Любовь земная и любовь небесная» отсылает к полотну Тициана 1514 года и утверждает гармонию взаимодополнения.

По работам братьев можно узнать всё, что нужно для беглого знакомства с отечественным искусством второй половины XIX века. На выставке в Музее Фаберже вы найдете жанровые картины и сладколицые портреты, конечно, исторические полотна и религиозную живопись, ориентализм.

Предваряя выставку, в Белоколонном зале музея на зрителя смотрят с портретов два молодых человека. Это портрет Владимира работы Константина и его же автопортрет. Братья похожи и красивы в духе романтизма: в театрализованном выставочном свете особенно хороши голубые глаза.

Для 1860-х годов портреты немного слишком романтические — неудивительно, ведь Константин учился у Василия Тропинина, Федора Бруни — носителей традиций первой половины столетия. Да и в заявленном единстве-противопоставлении «земли» и «неба» Константин очевидно отвечает за второе, ведь изъясняется, по меткому описанию из пресс-релиза, «высокопарным слогом». Не случайно «наше всё» отечественной художественной критики Владимир Стасов считал Константина слишком «салонным» и ценил Владимира Маковского, называя «изобразителем главного, всеобщего течения народной жизни». Да, «салон» — до сих пор почти ругательство в русскоязычной критике, несмотря на успешные выставки Генриха Семирадского в Русском музее и Третьяковке.

Однако на исторической дистанции заметно, как братья на самом деле похожи; различия в подходах к темам скрадываются за общими приемами и некой приподнятостью, что есть и у Владимира, который свои сюжеты находил, по словам критика Николая Александрова, в «захолустьях Москвы» и трущобах, бывал «на рынках, на народных гуляньях, на всех толкучках, и тут же на балах, в театрах, концертах, в маскарадах, на бульварах».

Первый раздел выставки посвящен началу пути Константина Маковского, успехам его юношества и молодости. Один из сыновей московского художника-любителя и коллекционера Егора Маковского (1802–1886), он учился в Академии в Петербурге, получил малую золотую медаль, а от участия в конкурсе на большую отказался и поучаствовал в «бунте четырнадцати» (политическая акция, отказ лучших воспитанников во главе с Крамским создавать композиции на темы, установленные Академией. — Прим. ред.). Иронично, что Константин, получается, был у истоков национальной школы, которая противилась косному академизму, но именно за академизм его в итоге и не любил Стасов.

Оно и понятно — здесь же можно найти «Суд Париса» из собрания Музея Фаберже, который Константин написал для Всемирной выставки в Париже в 1889 году. И это воистину салон: жемчужная дымка на антикизированных фигурах, женские фигуры в духе Венер Вильяма Бугро, амурчики, гирлянды. Кажется, сам воздух сочится сиропом. Главная претензия к «салонным» художникам в том, что, в совершенстве овладев ремеслом, они делают будто не то, что должны сообразно историческому моменту, мнению общества и прогрессивной критики. Но самое прогрессивное быстро устаревает, а вот «салон» обычный зритель любит и сегодня.

Константин Маковский, впрочем, обращался и к актуальным темам: на выставке есть его «Вдовушка» (1865) — более театрализованная, чем работы Павла Федотова (1815–1852) на аналогичную тему. Есть и «Крестьянский обед в поле» (1871), вроде бы претендующий на реализм, но уж слишком сладкий. Сермяжный реализм не был стихией Константина — ему удавались романтические спецэффекты, приложенные к реальности («Католический проповедник» (1870), свет в его работах многим напомнит то ли театр, то ли композиции Карла Брюллова (1799–1852).

Позже, с 1880-х, появился и другого рода «театр» — наваристый русский стиль с нарядными барышнями в окружении реквизита. В «Боярышне у окна» (1890-е) видна уже не театральная эффектность, а заполняющий теплый, совершенно не петербургский свет. Ясноглазая девушка в дорогом-богатом костюме, прялка, лампадка у иконы в красном углу. Кажется, от детализации рябит в глазах — привыкайте, Маковские щедры на подробности. У Константина Маковского была коллекция боярских костюмов, которые использовали как образцы при создании эскизов нарядов для балов в русском стиле. Художник сам режиссировал такие мероприятия.

Были у Константина и особые отношения с Александром II: император называл художника «мой живописец», Маковский несколько раз писал монарха, в том числе на смертном одре. Одно из изображений императора 1860-х годов в полный рост есть на выставке — обратите внимание, насколько это подчеркнуто «гладкая» живопись, подобная академическому искусству прошлого. Всё-таки с фактурой Константин работал мастерски.

Перемещаясь в разделы, посвященные Владимиру Маковскому, зритель оказывается в мире русского жанра — явления тоже изрядно театрализованного. Герои становятся типажами, композиции — литературны. Младший брат с начала творческого пути участвовал в передвижных выставках, и его хвалили «за простоту и верность истине». Костюмы героев Владимира подчеркнуто проще, чем у Константина, у того всё-таки больше условности, а младший брат заземляет свое искусство в конкретных социальных слоях. Жанры Маковского вновь заставляют вспомнить Павла Федотова (неслучайно его называют предшественником передвижников), но и «малых голландцев» с их предметным миром. При этом Владимир порой более раскован, чем брат, в отношениях с живописной стихией — достаточно посмотреть на «Портрет В. А. Харитоненко» (1886) его «Автопортрет» (1905).

После Белоколонного зала зритель попадает в разделы, где сосредоточено, пожалуй, главное для понимания обоих мастеров. Это религиозная живопись Владимира Маковского 1890-х, в которой видно, что, несмотря на тяготение к жанру с повествовательными преувеличениями, евангельский сюжет (то есть большая картина на «настоящую» тему) у него получается более сдержанным — тут впору вспомнить Александра Иванова (1806–1858).

И еще одна составляющая, без которой был бы неполным образ Константина, — его ориентализм. Причем ориентализм с Египтом, как у французов. В первое путешествие на Восток художник отправился в 1872 году — его супруге Елене Тимофеевне по здоровью был необходим теплый климат. Она скончалась в Египте в 1873 году, и пережить потерю Константину помогла работа — он создал множество этюдов, портретов, жанровых композиций. В «египетских» работах завораживает даже не экзотика, а живописное мастерство, светящийся воздух, соотношения цветов (небесно-голубой и песчаный цвет повязки на голове героя в «Мальчике-арабе» 1870-х и многие другие).

Завершается выставка вновь компактными жанрами Владимира Маковского: раздел называется «Мастер человековедения», и здесь вы найдете целую россыпь типажей, которые когда-то, вероятно, встречались часто (иначе не попали бы в фокус внимания жанриста), а сегодня такие лица и жесты едва встретишь, и если вдруг, кажется, что это актер.

Маковские, как и многие мастера своего времени в других странах, были художниками, одновременно ярко выраженно национальными и реализовавшими в русском искусстве общеевропейские тенденции. Прививка романтизма первой половины XIX столетия по-настоящему дала о себе знать во второй, отсюда тренд на обращение к корням, попытка найти связь с народом, который всё еще остается не меньшей экзотикой, чем каирский люд, наконец подчеркнуто национальные сюжеты в традиционных больших исторических картинах (последнее большое полотно Константина Маковского — «Подвиг Ивана Сусанина» 1914 года). Всё это Маковские пишут мастеровито, бойко, умело.

На петербургский глаз их живопись, возможно, слишком пестра, но не стоит упускать возможность близко изучить анатомию русской живописи второй половины позапрошлого столетия. Ведь именно этот период до сих пор во многом определяет массовый вкус.

Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»