«Халатный» Пушкин, «Кружевница» и автопортрет с видом на Кремль. Русский музей открыл большую выставку Василия Тропинина

У выставки минималистичный дизайн, а свет в одном из залов выставлен с помощью торшеров. Но это тот случай, когда стоит вчитаться в кураторские тексты, а то и самим поискать из любопытства что-то в Сети (правда, во дворце связь так себе). Потому что портреты и жанры Тропинина складываются в панораму, где есть место и большой истории, и частным сюжетам в фандоринском духе.

Василий Тропинин (1776–1857) — мастер, в пользу которого сам Карл Брюллов отказался от заказа на серию портретов членов Московского общества сельского хозяйства, объяснив, что в Москве есть свой непревзойденный портретист, который справится ничуть не хуже.

Художник — из крепостных: вольную он получил только в 1823 году — как сообщают кураторы, «на Пасху вместо красного яичка». Поселился в Москве, где на удалении от двора отношения между людьми, принадлежавшими к разным сословиям, были проще. Писал портреты купцов, героев Отечественной войны 1812 года, Александра Пушкина, Карла Брюллова — в знак их дружбы; девушек с нежной кожей и хорошим цветом лица, свою супругу — без всякого кокетства, с морщинами и в повойнике (традиционный головной убор замужних женщин); жанровых детей и стариков (явно предчувствуя передвижничество). Как отмечает куратор выставки, заместитель директора Русского музея по научной работе Григорий Голдовский, Тропинин — это мостик между романтизмом и передвижнической традицией. Ещё не критический реализм, но уже не только романтическое небо, взбитые локоны и умильные образы.

То самое погружение в первую половину XIX века на выставке случается благодаря соседству романтических типажей с известными лицами эпохи. Среди первых музей делает акцент на «Кружевнице» (1830-е) — авторском повторении картины 1823 года, за которую Тропинин среди прочих получил звание «назначенного» академика. Среди вторых — конечно, на Александре Пушкине. Кружевницу, как и других тропининских героев, отличает прямой взгляд на зрителя, особое довольство и спокойствие — чуть более приземлённое, чем у романтических крестьянок Алексея Венецианова (1780–1847). Ну а портрет поэта — самый известный, с Мойки, 12, из школьных учебников (его еще называют «халатным» — от слова «халат»).

В залах рядом с «Кружевницей» вы найдёте «Нищего старика» (1823) и «Портрет С. К. Суханова» (1823) — купца второй гильдии, владельца и главы каменотёсной артели, автора собственного метода обработки камня. Артель Суханова работала на строительстве Казанского собора. По этим героям заметно, что Тропинин схватывал не только типаж, но и внутренние движения души. Внимание к ним у Тропинина рембрандтовского толка — ему как будто неважен статус портретируемого и он показывает героев в ненавязчиво расслабленном состоянии — «в халате».

Правда, Михаил Сперанский (1772–1839) на портрете, написанном в последний год его жизни, предстаёт всё же не в домашнем. И в целом ощущение от галереи тропининских портретов как от толстого романа — настолько разные сюжеты пересекаются в музейных залах и разные герои одновременно смотрят на зрителя.

Остро понимаешь, какой заметный след в обществе оставила Отечественная война 1812 года. Графа Ираклия Моркова (1753–1828), в крепостной зависимости от которого состоял Тропинин с семьёй, избрали главой Московского ополчения. Он с сыновьями участвовал в сражениях с наполеоновской армией, а художнику поручил эвакуацию имущества из имения в Кукавке (в Подольской губернии, сегодня по большей части — территория Украины). Обоз с вещами прибыл в Москву уже после изгнания Наполеона, а ранние работы Тропинина сгорели в огне московского пожара 2–6 сентября 1812 года вместе с домом Морковых.

Понимаешь и как романтически-авантюрно порой складывались судьбы: на выставке есть портрет Варвары Лизогуб (1847) — дочери коннозаводчика Ипполита Петровского и увезённой из хора цыганки. Варвара Ипполитовна в 1845 году опубликовала в Москве повесть в стихах «Зюлейка», действие в которой происходит в гареме, и портрет передает и происхождение героини, и то, как она в себе эту экзотическую составляющую подчёркивала.

Очень уверенно смотрит на зрителя Александра Киселёва (урождённая Карзинкина, дочь купца-миллионщика). В 1838 году она вышла замуж за шуйского купца первой гильдии Д. Д. Киселёва, родила двух дочерей, однако вскоре супруги расстались. Когда братьев Киселёвых привлекли к судебным разбирательствам по долгам, Александра предъявила суду вексель мужа на крупную сумму, подорвав его положение, а после, как лаконично сообщает кураторский текст, покинула Шую. У Александры прекрасный цвет лица.

Особого внимания заслуживают портреты супруги Тропинина Анны Ивановны. Художник женился, когда отправился в новое имение графа Моркова на территории, присоединённой к Российской империи после раздела Речи Посполитой (ту самую Кукавку). Тропинин участвовал в строительстве и оформлении местной церкви Святого Великомученика Димитрия Солунского, а после освящения церкви в 1807 году он стал первым, кого там обвенчали. С Анной Ивановной он прожил почти полвека, и её портреты — женщины с мягким, но проницательным взглядом, в самой простой одежде — кажется, свидетельство той самой настоящей, не ряженой семейственности, которую в последнее время так стараются пропагандировать.

И хотя вольную Тропинин получил лишь в 1823 году, а до этого исполнял у Морковых в том числе обязанности прислуги, он с 1798 года шесть лет состоял «посторонним» учеником в классе портретной живописи профессора С. С. Щукина Академии художеств, где занимался вместе с Орестом Кипренским. После успеха картины «Мальчик, тоскующий об умершей своей птичке» на академической выставке 1804 года граф Морков отправил художника расписывать церковь в Кукавку (в том числе из опасений, что, став успешным и получив награды, мастер захочет его покинуть).

В «Автопортрете художника с кистями и палитрой на фоне окна с видом на Кремль» (1844) Тропинин следует благородной традиции — пишет себя с атрибутами ремесла. Он не ренессансный художник-интеллектуал (впрочем, очки отсылают и к этой традиции тоже), не художник-балагур XVII столетия, а человек, овладевший ремеслом, приобретший степенность и не обозлившийся на жизненном пути. Выражение его лица такое же, как у его героев, — спокойное прямодушие, знающее себе цену.

По искусству Тропинина, как и, скажем, ученика Алексея Венецианова Григория Сороки, которого Русский музей показывал в 2024 году, можно сделать вывод, что крепостные художники не склонны носить маску усталости от жизни, показывать её изломы и деформации. Возможно, они достаточно сталкивались с ними в реальности и потому не видели смысла привносить в искусство буквально. А может, не стоит слишком прямо ассоциировать художника с сословием — в конце концов, они сами, и Тропинин, и Сорока, сделали всё, чтобы мы не считали их происхождение главным в их искусстве.