На рок-волне. Как Ленрадио познакомило слушателей с «другой» музыкой

День радио — значимый для Петербурга праздник, и не только потому, что именно здесь появился первый радиоприемник. Радио стало голосом Ленинграда в годы блокады, а позже превратилось в настоящую творческую лабораторию, задававшую тренды в культуре.

Именно Ленрадио в 70-е начало знакомить массового слушателя с рок-музыкой — сначала западной, потом нашей. «Фонтанка» поговорила с теми, кто выбирал первую кнопку местного вещания на радиоприемнике и бывал в здании Дома Радио на Итальянской в эти годы.

Андрей Бурлака, главный редактор интернет-портала rock-n-roll.ru, писатель, переводчик, историк культуры

— Андрей Петрович, вы знаете, когда в эфире Ленинградского радио зазвучал рок?

— В начале 70-х в Москве (на радио «Маяк» — прим. ред.) появилась программа «Запишите на ваш магнитофон». Каждую субботу слушатели собирались у радиопроигрывателей, чтобы записать новую музыку. Это была одна из немногих возможностей услышать зарубежные песни. В Ленинграде был свой популяризатор рок-музыки — хороший журналист Миша Фрид. Он начал делать передачу, которая называлась похоже — «Ваш магнитофон», только уже на Ленинградском радио. Наверное, тогда действительно в нашем эфире впервые прозвучало то, что можно назвать рок-музыкой.

— То есть, будет правомерно сказать, что радио открыло для массового слушателя западную музыку?

— Безусловно. Кстати, на Западе тоже всё было не очень просто: в той же Англии действовали очень жёсткие законы, которые регламентировали, что можно, а что нельзя. Поэтому там появилось так называемое пиратское радио, когда вещание шло с судна, находившегося в нейтральных водах: например, знаменитое Radio Caroline («Радио Кэролайн») или Radio Luxembourg («Радио Люксембург»). Они и до нас доходили.

Забавно, что молодые люди, где бы они ни жили, почти всегда заводили себе тетрадочки, в которые записывали слова зарубежных песен на слух. Я английский язык ещё школьником знал — у меня записи были более-менее близки к оригиналу. А вот Серёжа Курёхин английского не знал, и когда мы с ним сравнили записи (а мы одни и те же песни слушали), то оказалось, он слышал их названия так, а я по-другому. Вот такие детские впечатления.

— А как вообще разрешили ставить рок на радио? Была на то чья-то политическая воля?

— Я думаю, прежде всего это была личная инициатива ведущих и редакторов. Понятно, что им было неинтересно рассказывать про удои передовых доярок или сдачу очередного строения. Хотелось сделать что-то такое, что нужно окружающим, поэтому радийщики пытались по-своему интерпретировать то, что они слышали и знали. Поэтому тут и театр был, и живопись, и литература, и музыка.

Понимаете, радио было в большей степени либеральным, чем, допустим, пресса. Ленинградская пресса всегда была очень идеологически заточенная. На радио никаких особых идеологических заморочек не было, оно хотело быть актуальным. И это ему иногда удавалось, поэтому отношение к нему всегда было очень тёплое.

— Кто из ведущих Ленрадио ставил рок-н-ролл в эфире, помните?

— Это были молодые женщины, редакторы, которые в начале 80-х приглашали музыкантов на радио, записывали их там и вставляли в программы. Среди них была, например, Зоя Кравчук.

Потом на радио пришло поколение выпускников журфака конца 80-х: Дима Запольский, Игорь Апухтин. Они делали музыкальные программы, с ними я много общался. Оба уже ушли из жизни, к сожалению.

— Можно сказать, что у Ленинградского рок-клуба сложились какие-то особые отношения с местным радио?

— Договоров, конечно, не заключали, но люди на радио хотели рассказать о чем-то актуальном. В свою очередь, Ленинградскому рок-клубу (я был членом его правления) было интересно, чтобы о его артистах знали. Мы всегда старались расширить нашу аудиторию, привлечь тех слушателей, которые эту музыку не слышали в силу того, что просто не знали о её существовании. Поэтому да, мы много сотрудничали.

— Вспоминаются какие-то эфиры?

— Это был каждодневный процесс, так что не могу вспомнить каких-то особенных историй. Но мы всегда к этому относились довольно серьёзно. Я понимал, что от того, что я расскажу или покажу, многое зависит. Всегда хотелось, чтобы нашу музыку слушало как можно больше людей, конечно.

— Кого из музыкантов вы как один из руководителей Ленинградского рок-клуба приводили на радио?

— Да кого угодно: «Странные игры», «АВИА», Колю Корзинина специально ставил, потому что мне хотелось, чтобы эти песни слышали все.

Я не хвалюсь, но еще в семьдесят девятом году в Питере появилось такое выражение: «Если Бурлака не знает группу, значит, ее не существует». Ко мне обращались — не как к истине в последней инстанции, но моему мнению доверяли.

…Знаете, в нашем самиздатовском журнале «РИО» была специальная рубрика, в которой мы фиксировали не только концерты, но и радиоэфиры, телесюжеты, статьи, иногда даже ругательные в наш адрес. Почему-то мне казалось, что это важно. Сегодня оказывается, что действительно всё это важно: целый срез эпохи получился. Надо будет антологию издать.

— А ленинградский слушатель/зритель отличался от других?

— Конечно. Я люблю повторять, что Москва — это столица СССР, а столица Российской империи — это Санкт-Петербург. Поэтому в Питере всегда было немножко снисходительное отношение ко всем другим городам, в том числе и к Москве. Это с одной стороны. С другой, у нас всё-таки не было такого давления на неформальную культуру, как в Москве. Поэтому здесь и писатели, и художники, и музыканты всегда были непотопляемым багажом. Соответственно, у них и аудитория была такая: они же её воспитывали своим творчеством. Поэтому, да, на Питер всегда ориентировались.

— Сегодня радио может сыграть ту же роль, что и в 80-е?

— Радио не должно быть открывателем чего-то нового: туда должно попадать то, что уже прошло «нулевой цикл», какую-то проверку.

Сегодня в информационном изобилии очень трудно что-то найти интересное: оно теряется среди множества посредственного. Люди научились рифмовать «кровь — морковь» — всё, они поэты. Научился человек брать два-три аккорда — всё, он уже композитор, он уже песни пишет. То есть, это такое ремесло, иногда очень низкого уровня. На фоне этого ремесла теряются настоящие таланты, понимаете? Он (самобытный артист — прим. ред.), может быть, плохо поёт или плохо играет на гитаре, но у него мысли, которых нет ни у кого больше. Вот здесь, может быть, фильтр в виде радио совсем не помешал бы.

Олег Грабко, музыкальный продюсер компании «БАЛТ-МЬЮЗИК»

— С Домом Радио я познакомился в 1970–1971 годах, когда играл в оркестре баянистов Московского района под руководством Артура Жановича Лопанухина: мы записывали В Первой студии свою концертную программу. Спустя сорок лет, уже будучи музыкальным продюсером и по совместительству теле- и радиоведущим, я иногда вёл там программы. Это были рекламные эфиры от моей компании «Бомба-Питер» на безвозмездной основе. «Радио Петербург» хотело оживить музыкальный контент, а мне было интересно приглашать артистов, которых мы тогда издавали: группу S.P.O.R.T, Юрия Гальцева, Юрия Охочинского и других, в основном малоизвестных, музыкантов. По сути, это были презентации новинок «Бомбы-Питер» и истории от первого лица. Изредка меня приглашали в эфир профессиональные радиоведущие «Радио Петербург» — Наталия Московченко или Михаил Крылов. В общем, с Домом Радио у меня старинное знакомство и дружба.

— Слушали рок-музыку в юности на Ленрадио?

— Да, конечно, я был поклонником этого стиля. Была замечательная субботняя программа «Ваш магнитофон», которую я постоянно ждал и по возможности, когда была плёнка, записывал. Именно в этой программе я впервые услышал великих прогрессистов Emerson, Lake & Palmer, электронщика Исао Томито, альбом Джорджа Харрисона 1976 года. Особенно актуально было, когда ведущий Борис Муравьёв осенью 1976 года поставил новый альбом Давида Тухманова «По волне моей памяти». Пластинку с этим шедевром было нереально достать даже в СССР, и я смог купить её только спустя несколько лет. Благодаря ей мы назвали наш школьный ансамбль «Ваганты».

В 1970-е школьником я часто слушал «Театр у микрофона» и передачи с классической музыкой. Пластинки тогда были дефицитом, да и не очень дешёвым удовольствием. Магазины были заполнены речами Брежнева и прочим звуковым мусором.

— То есть, вы согласны, что на каком-то этапе радио сыграло определённую роль в популяризации «другой» музыки?

— Конечно, а как можно без радио издавать музыку, делать её более-менее доступной? Кроме того, людям всегда интересно услышать прямую речь артиста, музыканта. Интересны не только его песни, но и он сам как личность. Радио на Итальянской — это душа Питера, я считаю. Думаю, всё моё поколение ему благодарно. Возможно, интернет и соцсети заменили многим радио как информационный источник, но в качестве пассивного инфлюэнсера, не требующего никаких действий от пользователя, оно ещё долго будет востребовано, особенно среди пожилых и малоподвижных людей. Только очень важно, чтобы оно транслировало качественную музыку и позитивную информацию, без ненависти и агрессивности.

— Помните атмосферу самого здания на Итальянской? Были у вас любимые уголки?

— Конечно, помню. Во-первых, вспоминается большая аппаратная, в которой мы записывались. Но атмосферу создают люди, которые в Доме Радио были прекрасны — начиная с улыбчивого охранника на входе и заканчивая замечательными ведущими.

Ещё почему-то вспоминается, что в последние годы иногда не работал лифт — приходилось ходить пешком. И это не страшно, на четвёртый этаж я легко поднимался, но гости… Тот же Владимир Борисович Фейертаг (историк и популяризатор джаза — прим. ред.), которому было глубоко за восемьдесят, испытывал неудобства. Некоторая запущенность в ленинградском стиле — чистенько, аккуратненько, но бедненько — была во всём. Снаружи Дом радио выглядел хорошо, а внутри — не очень.

Кстати, Дом Радио в своё время очень помог нам с вдовой композитора Вениамина Ефимовича Баснера. Когда в двухтысячном году мы собирали записи его песен для юбилейного издания, то нашли в фонотеке на Итальянской достаточно много интересных записей 1960-70-х годов. Слава Богу, в фонотеке Дома радио ещё что-то сохранилось, и хорошо бы это сберечь. Я очень надеюсь, что нынешнее руководство это понимает и постарается оцифровать все архивы для будущих поколений.

— Кстати, говорят, что на студии Дома Радио записывалось много наших музыкантов.

— Да, много. Как я уже говорил, эти записи сейчас бесценны и составляют золотой фонд культуры нашей страны. Возможно, там есть записи оркестра баянистов Московского района, которые мы делали в 1970 году. Там же записывался и «Аквариум» — например, песня «Золушка», которая не вошла ни в один альбом. Это был, по-моему, 1984 год. Насколько я помню, это как раз был проект Дома Радио.