В глухонемой вселенной. Сегодня — 20 лет со смерти фантаста Станислава Лема

Согласно метрической книге, Станислав родился 12 сентября 1921 года во Львове, в семье еврейского врача. Однако сам Лем предполагал, что родился 13 сентября, а его родители поменяли дату, чтоб избежать несчастливого числа. Про счастливое львовское детство Лем много вспоминал и в интервью, и в книгах — футбол, походы, розыгрыши с друзьями. И, конечно, чтение фантастики. Уже тогда Станислав начал интересоваться наукой, изобретениями, химией и особенно космосом. Он был чрезвычайно одарённым подростком: в 1936 году набрал при тестировании 180 баллов, наивысший показатель по всем гимназиям южной Польши.

Кто знает, может, смена даты рождения и правда оказалась счастливой? В 1941 году Львов был захвачен нацистской Германией. Многие родственники Лема погибли во время погромов и расстрелов, сгинули в концлагерях. О том, как он выживал, известно мало: писатель не любил вспоминать то время. Работал автомехаником, собирал железный лом и участвовал в уборке трупов. Вероятно, спасли его ещё и поддельные документы на имя армянина Яна Донабидовича.

Лем сотрудничал и с польским сопротивлением, помогал переправлять боеприпасы и взрывчатку. Каким-то образом ему удалось пережить и финальное истребление евреев Львова в 1943 году. После войны долгая жизнь Лема была спокойной, но в юности он повидал вблизи ад XX века. Так что можно представить, откуда взялось его сумрачное мироощущение и скепсис по поводу перспектив человечества.

После войны Лемы переехали в Краков. Станислав думал пойти по стопам отца: он окончил медицинский факультет в Ягеллонском университете, поступил врачом-гинекологом в городскую поликлинику и даже успел принять 26 родов. Этот опыт тоже стал ключевым: всегда в его книгах персонажи-врачи особенно внимательны и к людям, и к инопланетянам. А профессор Мечислав Хойновский, покровительствовавший Лему в университете, стал прототипом лемовских гениальных учёных с непростым и откровенным характером.

Пробовать себя в прозе 22-летний Станислав начал, пока жил во Львове на нелегальном положении. В те месяцы он написал свой первый роман «Человек с Марса» — о борьбе ученых с агрессивным пришельцем. Потом Лем называл роман «крайне наивной и слабой вещью, о которой следовало бы забыть». Но работа над книгой помогала юноше отвлечься от ужаса ситуации.

Позже в Кракове Лем продолжил свои литературные пробы: писал стихи, детективы и создал роман о немецкой оккупации «Больница Преображения». Это была его первая большая работа, но её не слишком оценили. Рассказы тоже публиковались редко, поэтому Профсоюз польских писателей не принял его в свои члены. Лем всё же был настроен решительно. Ему пришло в голову, что у Польши нет своей фантастики в духе Герберта Уэллса и Жюля Верна. В результате в 1951 году на свет явился роман «Астронавты».

В центре сюжета «Астронавтов» — идея о том, что Тунгусский метеорит был кораблем пришельцев. Действие происходит в начале XXI века, когда по всей земле наступил коммунизм. Лем был искренним марксистом в тот период, но критики всё равно упрекали его за идеологические неточности: их смущало, что персонажи обращаются друг к другу «пан», а не «товарищ», и слишком «общегуманистический» пафос. Впрочем, споры не помешали, а скорее, помогли роману стать популярным: это была первая книга Лема, переведенная на иностранные языки.

А затем были и другие тексты: «Магелланово облако», «Звёздные дневники Ийона Тихого», «Расследование», рассказы о пилоте Пирксе. И в 1959 году — «Эдем». Роман о землянах на планете, принципиально не поддающейся пониманию, конечно, вещь философская — но автор замечал, что некоторые вещи в «Эдеме» могут понять только читатели, которые жили по одну с ним сторону железного занавеса.

После развенчания культа личности Сталина у Лема не осталось иллюзий по поводу советской власти. Впрочем, в Советский Союз, обожавший его, он приезжал с удовольствием, только переживал, что здесь он — звезда и интеллектуал, а на родине — лишь писатель-фантаст.

В 1961 году был опубликован «Солярис». Или «была опубликована»: в оригинале у Лема имя планеты — женского рода. Гигантский непостижимый океан, сама мать-природа общается с людьми, посылая им точные копии их ближних. Это, конечно, и память, которая сама собой подсовывает образы тех, с кем связаны сильные эмоции. Это и образ бога — какой возможен в обществе без религии, «ущербного бога», говоря словами героев романа. Солярис — очередная попытка Лема мысленно выйти за пределы человеческого, которое неизбежно оказывается очень ограниченным.

Неудивительно, что религиозную экранизацию Андрея Тарковского Лем разругал: «Я… обозвал его дураком и уехал домой… Тарковский в фильме хотел показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на Земле — прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наоборот». Версия Стивена Содерберга, которая банально сводила всё рассуждение к любви, писателю понравилась ещё меньше.

В юности Лем подружился с молодым краковским священником Каролем Войтылой. Через тридцать лет он примет новое имя: папа римский Иоанн Павел II. Дружбу писатель и священник сохранили — понтифик однажды благословил Лема и его семью.

Это может показаться странным, учитывая атеизм Лема и то, что он частенько высмеивал в своих текстах христианские догматы. Однако в действительности всё творчество Лема проникнуто поисками истины со вполне религиозным жаром. Папу он глубоко уважал как человека честного и сильного, создал рассказ «Чёрное и белое» о трёх покушениях на понтифика, а после его кончины написал проникновенный некролог о нём.

С западной фантастикой у писателя были сложные отношения. Абсолютное большинство американских коллег ему казались низкопробными невежественными халтурщиками. «Я не в состоянии ни одной этой книжки прочитать, максимум 10–15 страниц, потом делается мне тошно, настолько это дурно и такие они все собой довольные», — со всегдашней своей резкостью возмущался Лем в письме. В 1971 году, правда, он был удостоен почетного членства в американской организации писателей-фантастов — но уже в 1976 году исключен за свои резкие высказывания. Лем навсегда сохранил обиду и ни разу не побывал в США и Канаде.

Исключение он делал лишь для Урсулы Ле Гуин, Хорхе Луиса Борхеса и Филипа К. Дика. Филип Дик, впрочем, благосклонность поляка не оценил и во время одного из приступов паранойи написал в ФБР донос, сообщив, что Лем на самом деле — не один человек, а целый комитет советских агентов, созданный партией для манипуляции американским общественным мнением. В качестве доказательств Дик указывал, что Лем пишет разными стилями и владеет несколькими языками. Лем, узнав об этом, добродушно заметил, что Дик, видимо, слишком увлекался запрещенными веществами.

Лем никогда не слыл аскетом и с удовольствием пользовался преимуществами популярности и хороших доходов от тиражей. В первый раз побывав в Германии с писательским турне, он привез оттуда себе электрическую железную дорогу.

Но настоящим его увлечением были автомобили: Лем был их фанатом и азартным водителем. Он мог посвящать целые страницы писем достоинствам новых моделей. Первой его машиной стала восточногерманская AWZ P70 Zwickau. Потом он приобрёл новый Fiat и долго не мог говорить ни о чем другом.

Другими его увлечениями были походы и лыжные поездки. А ещё Лем обожал сладкое, особенно марципан, шоколад и халву, которые в послевоенной Польше были роскошью. Как он объяснял родным, «запереться в кабинете с пятикилограммовой банкой турецкой халвы — вовсе не самый худший вариант самоубийства».

Чем дальше, тем меньше нравились Лему ограничения фантастического жанра, и в последнюю треть жизни он совсем перестал писать романы, ограничась эссе и рассказами. Впрочем, он всегда скептически относился к наименованию «фантаст».

«У меня нет никаких тайных сведений, я занимаюсь тем что может быть в какой-то степени реально», — говорил писатель. И это, несомненно, так. Взять хоть скоп предсказаний, которые сбылись: в разных книгах Лем описал электронные книги и смартфоны, интернет, виртуальную реальность, 3D-печать, такое понятие, как гибернация… Неудивительно, что он опасался за будущее: «Некоторые фантасмагории, которые были плодами моей фантазии, сегодня стали реальностью».

Его прогнозы становились всё пессимистичней: сращение человека и машины, хитроумные способы контроля масс, техногенный коллапс. Ему не хотелось делать такие предсказания. Тем более что, по мнению писателя, человечество плохо учится на своих ошибках. «Закон Лема» из эссе «Провокация» гласит: «Никто ничего не читает, а если и читает, то ничего не понимает, а если понимает, то тут же забывает».

Но сам порыв вверх, надежда на будущее понимание в нём оставались жить — не меньше, чем в его героях. В конце «Соляриса» Крис Кельвин говорит: «Я твёрдо верил в то, что не прошло время ужасных чудес». Пусть ужасных — но чудес.