«Имеет ноги — может убежать». Романтика и максимализм СК на Васильевском

Обвинил 16 человек на 8,5 тысячах страниц и говорит, мол, это просто. Его не беспокоил сам Пригожин. «Фонтанка» разговорила подполковника юстиции про экономические аресты и медиапсихопатию.

Первое, что я попросил при встрече, — дать мне фото без формы. Ответ: «Нет, на фотографиях мы всегда должны быть при погонах». — «Началось…» — не сомневался автор и стал убеждать руководителя следственного отдела Следственного комитета по Василеостровскому району Георгия Синицына поговорить, только не о росте раскрываемости и ленинском принципе неотвратимости наказания. «Я понимаю», — согласился крепко сбитый и, я бы сказал, конкретный мужчина. И стало легче.

— Вам жаль человека, отправленного вами за решетку? Как часто и жаль ли?

— Естественно, жалко. Причем многих. Например, кто попал в ситуацию случайно — допустим, защищал честь своей дамы или самооборонялся — нанес там один удар, человек упал, ударился головой и скончался. Или вот недавнее, что я помню, — по-человечески очень жалко женщину, которая подожгла отдел полиции. Она отдала мошенникам все деньги, взяла кредиты, и потом ее просто раскрутили. Поверьте, на это тяжело смотреть.

— О тех, кого раскручивают мошенники на нападения, я еще спрошу. А сколько лет вы уже подписываете постановления, после которых человек потихоньку уходит в места лишения?

— 18 лет. Я выписываю документы, которые ходатайствуют…

— Я понимаю: сейчас вы скажете, что решения принимает суд. Давайте, как в сказке, представим, что вы смотрите, смотрите на задержанного и можете сказать — иди-ка ты домой. То есть деяние есть, а вы прощаете.

— Когда нет последствий, когда человек раскаялся. Но это точно не преступление против детей, не против жизни. Пусть украл, но вернул. Если человек понял.

— Когда вы общаетесь не по работе, знакомые вас воспринимают детективно? Мол, вечерами вы размышляете, как кого-то вычислить, догнать. Либо как человека, утверждающего заход в тюрьму.

— А вы как думаете?

— Все зависит от опыта. Думаю, коллективное мировоззрение видит вас где-то в кругу таких символов, как Берия.

— Берия немножко старше, чем я, — улыбнувшись ответил Георгий, и мы оба засмеялись. — Наверное, есть те, кто считает, будто мы их сверлим глазами. Но у меня есть принцип ключа: я закрыл дверь в кабинете — и я уже человек с другими интересами, жизнь, семья.

— Когда люди говорят: мент — это что-то родное. ФСБ — это то, до чего нельзя дотронуться, а следственный комитет — это здесь и будет опасно. Вульгарно, но отчего так?

— Мой ответ, — мгновенно ответил подполковник и тут же: — Вообще-то, мы здесь ментами никого не зовем.

— Так это я сказал, причем любя.

— Мой ответ: от нас ожидают максимальный результат. Быстро, качественно и по сложным преступлениям.

— Среди друзей вы обсуждаете жизнь? Я имею в виду события, не имеющие к СК никакого отношения. Почему-то или это не так устроено?

— С подчиненными мы каждый день обсуждаем на совещаниях, как что делать.

— Это про работу — как «строить или ломать», а я про жизнь.

— Я же говорил про закон ключа. Я стараюсь о работе не говорить, потому что опять же у каждого человека есть свое сознание, мышление, и я уверен в том, что делаю я это правильно, и советы от посторонних лиц мне не нужны.

— Советы не нужны, а приказы надо выполнять, — сформулировал я подтекст.

— Безусловно.

И мой подтекст пропал.

— Сколько часов в день вы работаете?

— Процесс начинается в 8:30. И заканчивается… ну, здесь время указать очень сложно.

— Это образ жизни?

— Образ и ритм. Если ты что-то полюбил, ты не смотришь на время. Сколько нужно, столько вкалывай.

— Сегодня молодые понимают разницу между работать и вкалывать, впахивать?

— Это можно понять только тогда, когда ты повкалываешь. Вчера мой следователь пришел на работу к 9 утра, а ушел в 7 утра сегодня.

— Сколько из молодых претендентов на работу остается в комитете после того, как они узнали, как оно на самом деле тут все устроено? Предположим, из десятерых.

— Думаю, в настоящее время трое. Я смотрю по тому, кто ко мне сюда приходил. Я здесь работаю с 2021-го.

— Вы были в старых Крестах, когда там еще сидели?

— Конечно.

— Но дальше следственного кабинета не проходили?

— Проходил. Прямо в колокол. Понимаете?

Колокол — храмовая, центральная часть Крестов, и от нее уже в четыре стороны отходят здания, где содержатся постояльцы. Прокуроры, следователи, оперативники, адвокаты заходят только в специальные кабинеты и крайне редко переступают черту колокола. То есть никогда не проникают в истинное внутри.

— Это редкость. А зачем?

— Обвиняемый не хотел ко мне выходить, но для дела это было очень нужно, а он был настолько авторитетный, что я сам к нему пошел в камеру.

— И кто это?

— Игорь Ловыгин, — с долей уважительного воспоминания улыбнулся собеседник.

Ловыгин — действительно фигура в преступном мире. Будет минута, перечитайте «Фонтанку» — «Спец по угонам № 1».

— Да-а…

— Есть такие места, где не хочешь больше оказываться. И вот, заходя туда, я понимал, что я больше туда не хочу идти. Никаким образом. Потому что я понимаю, что это другой мир.

— Потусторонний.

— Другой, — не согласился Синицын, и мне показалось, что в «потустороннем» он ощутил нечто оскорбительное для арестованных. — Там тоже люди живут. У них есть свои порядки, устои. У меня такое чувство было.

— А может, правильно было бы курсантов СК, МВД, ФСБ, прокуратуры отправлять на недельку посидеть в тюрьме своего региона?

— Как кого? Надзирающим?

— Нет, как арестантов. Чтобы они поняли, что такое тюрьма. Для чего? Так или иначе, они же будет отправлять туда людей. Чтобы понять, как это. Понимаете?

— …Мы заговорили о несравнимых условиях.

— В законе помимо здравого смысла, законности есть такая штука, как справедливость. Ее не потрогаешь и не пропишешь. Если ты отправляешь человека за решетку и что-то ощущаешь, то это позволяет тебе быть более глубоким. Трудно сформулировать. Это не про жалость. Хотя и про нее тоже.

— Если ты не был безжалостным в детстве, ты и так будешь понимать, что есть чувство жалости. Каждого обвиняемого я как руководитель отдела знаю. Каждого видел, с каждым разговаривал.

— С кем последний раз?

— Недавно у нас было двойное убийство. Я поехал в 37-й отдел полиции и с ним поговорил. Вижу, что человек хитрит. Какой тогда может быть разговор по-человечески и по совести и по справедливости? Это важно.

— Вы на Васильевском живете?

— Нет.

— Есть секунды полюбоваться городом, или голова постоянно забита?

— Самое лучшее мое время, когда мы работали в Центральном районе. Допоздна вкалываешь и не успеваешь на мосты, а я жил в Приморском районе. И вот ты едешь до вантового моста, а потом по другой стороне, а когда проезжаешь центр — это такое наслаждение! А на Ваське я бы не хотел жить. И сам не знаю, почему.

— Какой самый трудный район Петербурга? С точки зрения работы в СК.

— Невский, — тут же произнес Синицын.

— На Васильевском простирается Государственный университет, уверен в себе Горный, возвышается Академия художеств. Люди там все больше знатные. Васильевский — нежный район?

— Политический.

— Жил-был здесь Пригожин. Для вас он был зоной особого напряжения?

— Нет, ни в коем случае. (При этих словах я ухмыльнулся.) Ну честно. За работой я даже ничего о нем не слышал. Вообще ничего, — искренне убеждал Георгий.

— Ничего?!

— Я с ним никак не пересекался. Никогда. Ну опять же — и он был занят. Я пришел сюда, а он был очень занят. И потом он был уже очень занят.

Тут я поверил в «ничего», и мы вновь рассмеялись.

— Сегодня многие, в том числе руководители, чуть ли не психопатично относятся к новостям. Все это сыплется на них через бесчисленные СМИ, «телеги», пересылается…

— Я вам просто покажу: у меня пара телеграмм-каналов, а один из них — Следственного комитета.

Он взял свой телефон, открыл то, что нужно открыть, и поднес экран ко мне.

— Вы категорически не подвержены этому спаму.

— Единственное, когда бежал к телевизору, — когда Путин выступал 24 февраля 2022 года.

— По какому предмету в школе вы больше всего получали двоек?

— По химии. Не понимал этот предмет.

— Постоянно на разных, вплоть до высших, уровнях вспыхивают разговоры о том, что не надо закрывать людей за экономические преступления. Вспыхивают и затихают, а бизнесменов арестовывают. Зачем? Мы же понимаем, что они абсолютно социальны и не побегут.

— Очень простой ответ на этот вопрос.

— Ничего себе.

— Человека оставят на свободе, и первое, что он будет делать, как я видел в своей личной практике, — это выводить деньги, которые были похищены. И не в счет государства или должников, которым он должен, а в счет своих знакомых.

— У вас есть механизмы…

— Они есть сейчас. Они зародились, они прошли практику, и они утвердились. Еще год назад это было очень тяжело.

— Следователь при ходатайстве на арест пишет клише: имеет загранпаспорт, может скрыться, может воздействовать на потерпевшего… Речитатив.

— Иронизируйте уж до конца: имеет ноги — может убежать.

— Именно. Я почему задаю такой вопрос? Потому что собери деловое сообщество, они ответят просто: арест — это… Угадайте.

— Искусственное давление.

— Пять баллов.

— Но это не так.

— Сегодня человек вспоминает, что несколько лет назад он дал взятку, и все — уже якобы все доказано. Отсюда говорят, что у нас закон показной. Не от доказательств, а от показаний друг на друга. Что за практика такая? Вот я возьму, да на вас наговорю.

— Буду отписываться.

— Прекрасно. А остальным что делать?

— Постараюсь объяснить. Для меня важно, как передавали взятку. Очень многим на карточку жены, мамы переводят деньги. Это подтверждает слова.

— Бывают такие глупости.

— Но чтобы сейчас некий Петя пришел сюда, сказал, мол, я давал такому-то взятку, — и мы побежали, такого нет. Надо все проверить, а лучше, чтобы этот Петя повторил свой подвиг.

— Но есть «но»?

— Закон сегодня таков, что в отношении тех, кто дает, в случае его инициативных показаний, уголовное дело будет прекращено.

— Вы с детьми в зоопарк ходили?

— Конечно.

— Никаких ассоциаций?

— Был удивлен рассказом про петуха. Оказывается, петух — единственный в мире, кто не доминирует над себе подобным мужского пола.

— Получается, петух — самый правильный, а лагерная субкультура его очерняет. Круто.

— Каков объем среднего обвинительного заключения, которое вы подписываете?

— 20–30 листов.

— Скучное чтиво?

— Самое большое в жизни, что я писал, это 8,5 тысячи листов. Не сложно было писать. Сложно было это раздавать обвиняемым. Их было 16.

— Не сложно было написать?

— Это трудно объяснить. Уголовное дело по 210-й (преступное сообщество) по обману при сделках с недвижимостью. 12 эпизодов, 16 обвиняемых, на каждого примерно по 150–200 листов, потом составляешь пазлы. Проверять-редактировать было сложнее — 4 дня ушло.

— Сегодня в Крестах сидят в основном дропы, наркоманы, мигранты и полицейские. Что ни день, то полицейского сажают. Это политика такая — бей ментов, спасай Россию? (Тут Синицын посмотрел на меня комитетскими глазами.) Дальше-то что делать будем? Заменим их на добровольную народную дружину?

— Давайте в эту категорию объединим весь силовой блок.

— Не получится. Где вы видели в последний раз новость про посадку прокурора, сотрудника следственного комитета, не говоря уже упоминания ФСБ?

— У меня в районе работают восемь следователей, а сотрудников полиции около пятисот. Надо смотреть на процентное отношение, а не на новости о задержаниях.

— Вы, когда выезжаете в отпуск, отключаете телефон?

— Нет. Хотя в настоящий момент, да, могу, потому что команда у меня сильная, и они справятся без меня. Но все равно, мне кажется, раз в денечек я бы позвонил. Спросить, как дела. Услышу, что все хорошо, и заплачу.

Я представил, как подполковник Синицын сидит в отпуске после разговора по телефону с подчиненными и плачет. С первого дубля у меня не получилось.

— В начале разговора мы затронули тему, как из женщины мошенники вынули все деньги, а потом толкнули ее бросать бутылку в полицию. Мы же говорим о пожилых. Они какие угодно, но несчастные. А почему бы не взглянуть на них исключительно с высоты римского права — где у них умысел на теракт? Они уверены, что выполняют волю ФСБ. Нет умысла. И органы будут выглядеть достойно.

— Я помню, даже по новостям показывали бабушку с дедушкой, которые отдали деньги. Им сказали, мол, вернем вам деньги, но вот идите и подожгите военкомат. Но, к сожалению, зданию военкомата от этого ни тепло, ни холодно.

— Бог с ним с этим зданием. Полтора метра краски. Мы вдвоем можем ту стену перекрасить.

— Суд оценивает.

— Но в суд-то следствие направляет.

— Если мы допустим такой факт, так все будут делать. Ой, нам позвонили. Ой, мы ничего не знаем. Ой, это не я.

— А 70-летней женщине дать пятерку за терроризм — это не «ой»?

— Я, честно говоря, не знаю про реальные приговоры в такой ситуации.

Было видно, что Синицыну неприятен этот диалог. Он сложил руки на столе перед собой и выпрямился.

— Книги по вечерам успеваете читать?

Синицын с удовольствием встал, обошел стол и положил передо мной томики «Графа Монте-Кристо» и «Повесть о настоящем человеке».

— Я не готовился. В детстве мне дед читал «Балтийское небо», а сам я любил читать Джека Лондона.

«Балтийское небо» — известный послевоенный экранизированный роман про битву за Ленинград. В нем есть конфликт летчиков, но главное — он пропитан оптимизмом памяти, несмотря на ад войны.

— Это все про сильных людей, про трудную жизнь, преодоление, — пересказал я, дотронувшись до книг. — Чем сильный человек отличается от слабого?

Георгий Синицын впервые за разговор по-настоящему задумался, потом медленнее, чем обычно, произнес: «Может собраться, когда уже нет сил, и справиться с поставленной задачей, проблемой».

— Когда нет сил?

— Когда нет сил.

— Кем мечтали быть в детстве?

— Подводником. Выходить на Северном полюсе из подводной лодки. Книги у меня начались с истории Второй мировой войны. У меня прадед погиб, защищая Ленинград.

— Если бы вы оказались перед Александром Бастрыкиным и случилась спокойная беседа, а вы могли попросить? Просите.

— Ответ будет романтичный. Личной похвалы моим коллегам. Потому что для любого сотрудника важно получить оценку. Себя же оценивать сложно. Можно еще помечтать?

— С удовольствием.

— Вот если бы было возможно собрать мой коллектив, и Александр Иванович, допустим, к празднику похвалит следователей. Их бы так это зарядило!

Под конец разговора Георгий Синицын, немного стесняясь, попросил: «Надо обязательно поздравить Следственный комитет». Да, 25 июля — День следствия.

— Конечно, — кивнул я, а Георгий понял, что я как-нибудь, да напишу.

— Тогда спросите, что я хочу пожелать.

— Спрашиваю.

— Хочу пожелать сотрудникам и всем причастным семейного счастья и сил для выполнения своей нелегкой работы.

— А если не как на торжественном совещании? Ближе.

— …Не терять веры, что мы делаем правильное дело, — сказал Синицын и посмотрел на меня внимательней. Мол, это же по-товарищески?

Евгений Вышенков, «Фонтанка.ру»