«Я хочу справедливости». Разговор с мамой школьника, которого называют главным злодеем в туалетном скандале

В элитной школе Московского района ждут результатов расследования по поводу случившегося в школьном туалете для мальчиков после урока труда. Пересказывать это не хочется никому, но Следственный комитет возбудил уголовное дело по статье о насильственных действиях сексуального характера.

Очевидно, дело будет закрыто — фигурантам не исполнилось 14 лет. В школе считают, что агрессоров было трое. Двое мальчиков уходят из школы, но мама третьего настаивает, что ее сын ни в чем не провинился, и отказывается забирать документы. Именно этого ребенка называют зачинщиком — якобы он инициировал действо, словесное описание которого шокирует взрослых, а в качестве аргумента, по некоторым данным, использовал нож.

Как стало известно «Фонтанке», персональные данные ребенка оказались раскрыты, и на лестничной площадке перед его квартирой стали появляться люди с телевизионными камерами. Мама того самого третьего шестиклассника в разговоре с «Фонтанкой» изложила свою версию событий.

— Почему вы решились на этот разговор?

— Вся эта история преподносится в СМИ совершенно не так, как было на самом деле. Еще за неделю до скандала мой сын рассказал мне, что четверо его одноклассников вместе бегают на пустырь за школой и там занимаются теми самыми вещами, которые теперь описаны в показаниях для следственных действий и которые невозможно повторить вслух.

— Вы говорили об этом с учителями?

— Я была в шоке и, конечно, собиралась поговорить об этом с классным руководителем. Но она была на больничном, вплоть до самого того дня, когда все повторилось в стенах школы. А мне казалось неправильным обсуждать такую тему по телефону или через голову классного руководителя с кем-то еще. Да и как бы я вообще начала этот разговор? «Среди детей ходит слух»? К тому же я тоже была на больничном — проходила реабилитацию после травмы колена. Да мне и в голову не могло прийти, что там такие масштабы проблемы. В конце концов, дети могли что-то придумать или преувеличить. Сын об этом тоже не говорил ни с кем в школе, рассказал только дома, мне и бабушке.

В понедельник, 10 февраля, сын мне снова звонит и говорит: «Мам, опять эти мальчики мне сказали, что они там на пустыре за школой занимаются вот этими вот вещами». То есть они как будто бы бравировали этими рассказами. И моего сына не было среди тех, кто бегал на пустырь.

— А с кем ваш сын в классе дружил? С этими мальчиками он близко общался?

— Близкие друзья, которых он приглашает в гости или на дни рождения, у него все из спортивной секции и из кружков, в которые он ходит вне школы. Сын занимается борьбой, поет в хоре, выступает на сцене одного из старейших театров города, играет на фортепиано. Плавает с трехмесячного возраста, сейчас ходит в школьный бассейн на дополнительные платные занятия по субботам. Тренер говорит, что он плавает лучше ребят старшего возраста.

К нам приходит художник и занимается с ним рисованием. У него нет времени где-то без дела болтаться по улицам. В школу ходит с кнопочным телефоном, сенсорный даем ему изредка в виде исключения. В этом классе сын как-то сильно сдружиться не успел ни с кем — он перевелся буквально перед Новым годом из параллельного класса. А в школе в этой учится с пятого класса.

— А почему перевелся из одного класса в другой?

— Из-за недопонимания с классным руководителем. Он был круглым отличником, начальную школу закончил с красным дипломом. А когда мы перешли в эту школу, у него резко упала успеваемость. У нас есть справка от офтальмолога, в которой говорится, что по зрению и из-за особенностей линз, которые ему прописал врач, он должен сидеть за первой партой в среднем ряду. Но сына почему-то посадили за дальнюю парту, и там у него нарушилось восприятие информации с доски. Сын не сразу рассказал, в чем дело, только жаловался на головную боль, когда приходил из школы. Я пыталась говорить с классным руководителем, но понимания не встретила.

Сыну даже не давали возможность попозже сдавать домашние задания, когда он уезжал на соревнования или пропускал занятия из-за генеральных репетиций. Если в это время проходили какую-то новую тему, учитель не предпринимала никаких действий, чтобы помочь ребенку эти темы как-то наверстать. Учитель математики говорила: «Пошел вон со своей домашкой», если он пытался сдать ее позже и приносил записку от родителей, где мы объясняли, почему так получилось. Учитель физкультуры высмеяла перед всем классом со словами: «И долго ещё тебя мама из школы будет забирать?»

Апогеем стало, когда ребёнок пришел из школы и сказал: «Мам, я уже просто боюсь ходить на уроки русского и литературы, а классная меня оскорбляет, называет малолетним гадом». Я обращалась с докладной на имя директора, просила разобраться в ситуации. Предлагала привлечь к налаживанию отношений между педагогами и ребёнком штатного психолога (именно так, а не к ребёнку меры принимать). Писала, что в противном случае обращусь в прокуратуру. Школьный психолог ничем не помог, кроме того, что при официальном разговоре со мной назвал моего ребёнка совершенно нормальным и умным.

Но потом понимания не нашла — когда пыталась общаться с ней по поводу того, что одноклассники создают чаты с откровенно аморальным содержанием, добавляют туда моего сына, он удаляется, а его добавляют снова. Обращалась в администрацию школы — эффект тот же.

— Возможно, у учителей были какие-то претензии к поведению вашего сына?

— Он, бывало, баловался, но это не выходило за рамки обычного детского баловства. Бумажку кинул, записку передал, с кем-то переговорил на уроке, по коридору пробежал, может быть, слишком громко что-то прокричал. Не крушил стекла, не бил одноклассников, никого не оскорблял. Один раз была ситуация. Сын выходил из бассейна, и с каким-то мальчиком они прикалывались: один толкал дверь, другой — держал. Отлетел кусочек обшивки. Он мне сразу позвонил: «Мам, извини, я дверь повредил в школе». Мы приехали с работником, тот все поправил.

У меня ребёнок весёлый, но абсолютно не агрессивный и не злобный. Ему просто было сложно адаптироваться в новой школе, где, в отличие от начальной, не один учитель, а много и все разные.

— Что изменилось после перевода в другой класс?

— Сын оказался за подходящей ему партой, и успеваемость у него стала улучшаться. Он исправил почти все свои тройки, мы выдохнули с облегчением: казалось, жизнь налаживается. Нам пришлось нанять каллиграфа для исправления почерка, но в этой четверти сын отказался от репетиторов, которых мы нанимали по разным предметам, сказал, что теперь справляется с учебной программой без их помощи. К тому же сын хотел именно в этот класс, потому что там классная руководительница похожа на нашу первую учительницу: строгая, но справедливая и любит детей. А еще там был другой педагог по математике.

— А почему вы вообще решили перевести ребенка в эту школу из той, где он был отличником?

— Та школа себя позиционировала как школу личностного роста. Мы не очень хотели школу с каким-либо уклоном, потому что очень много занимаемся дома. Мы хотели просто качественное образование. И эта школа нам очень понравилась: просторная, современная, с возможностью заниматься в кружках и секциях. А школы с уклоном часто загружают своих учеников так, что времени ни на что не остается.

После поступления сын участвовал в жизни школы: пел в школьном хоре, выступал на школьных мероприятиях, дополнительно ходил на робототехнику, рисовал картины для выставок, заявлялся на все олимпиады. Но школа не проявляла никакого интереса к достижениям ребёнка — ни к грамотам, ни к наградам, ни к кубкам, ни к выступлениям. Когда на лето выдали список рекомендуемой литературы, мой сын прочел все книги из списка, но и это никого особо не интересовало.

— Сын сдавал какие-то вступительные экзамены?

— Нет, мы просто пришли и обозначили, что начальную школу закончили с красным дипломом, посещаем множество учреждений дополнительного образования, где показываем высокие результаты, и можем представлять школу на разных конкурсах и олимпиадах. Сначала нам сказали, что мест в школе нет. Но потом открыли дополнительный класс для детей с высокими оценками и пригласили нас туда.

— В новом классе, куда ваш сын перешел перед новым годом, его хорошо приняли?

— Он всегда говорил, что у него ровные отношения со всеми одноклассниками. Новая классная руководительница предупредила меня, что есть некая группа мальчиков, к поведению которых есть вопросы. В их числе как раз были те, кто бегал на пустырь.

— Как вы узнали о событиях 11 февраля?

— Во вторник сын, как обычно, ушел в школу. А когда уроки закончились — во время уроков им нельзя пользоваться телефонами — он позвонил мне и рассказал, что случилось. Потом мне позвонила завуч, директор тоже взяла трубку, разговор пошел на повышенных тонах. А потом поднялась вся эта информационная волна.

— Как педагоги обозначили случившееся?

— Сказали, что в школе случилось ЧП, мой сын, вероятно, задействован в этом и мне надо приехать в школу на следующий день. 12 февраля родители всех предполагаемых участников с детьми по очереди входили в конференц-зал и говорили с руководством школы и представителями правоохранительных органов. С другими родителями я не говорила, я не знаю их в лицо. В родительском чате в этом классе я тоже не общалась ни с кем.

Мой муж сказал сыну: «Мне ничего, пожалуйста, не надо рассказывать. Вот сейчас мы войдем в этот кабинет, и ты расскажешь все, как было». Поверьте, если бы мой сын на самом деле сделал то, что ему сейчас вменяют, если бы я выяснила, что вырастила подонка, я бы первая отправила его к психологу, спуску бы не дала.

— А на следующий день сын пошел на уроки?

— Он собирался идти в школу и в среду, и в четверг, и в пятницу. Но после того, как поднялся скандал в СМИ, мы попросили его остаться дома. А он прямо рвался в школу, говорил: «Мама, я ни в чем не виноват, мне оправдываться не в чем, и я пойду учиться».

— Что нового вы услышали в среду?

— Что мальчик, которого сейчас называют потерпевшим, говорит о случившемся так: «Меня предали друзья». Этот мальчик, как оказалось, живет в соседнем доме, и мой сын после перевода в этот класс поначалу пытался с ним дружить, вместе ходить на автобусную остановку. Но общение не задалось. Сын рассказывал, что этого мальчика в классе не то чтобы травили, но относились к нему странно, пренебрежительно. Компания, с которой он дружил, заставляла его на переменах ради смеха отжиматься от пола или приседать чуть ли не до упаду.

В целом же этот мальчик ничем не выделялся, мы даже не подозревали о том, что у него есть особенности развития и что он учится по программе инклюзии. Мне вообще кажется, что все это задним числом стали как-то привязывать к ситуации.

Все четверо, кто рассказывал про походы на пустырь, были в тот день на уроке труда. И, стоя в очереди к станку, мой сын спросил этого мальчика, неужели он ходит с другими ребятами на пустырь и делает там то, о чем они рассказывают. И он, ничтоже сумняшеся, заявил, что, да, правда. И потом этот мальчик добавил: «А я сейчас пойду к ним и спрошу, мы можем это повторить здесь, в школе».

После чего к моему сыну подошли четверо ребят — потерпевший, тот, что активно принимал участие в процессе, и тот, который снимал на телефон, и еще один одноклассник, фамилия которого теперь почему-то не значится ни в одном протоколе. И когда я читала черновики своих объяснений в следственном комитете, я видела, что эта фамилия тоже почему-то там не записана. Я специально просила каждый раз, чтобы эту фамилию дописали. Он был в этой четверке, которая тусовалась на пустыре. И они специально позвали моего сына в туалет продемонстрировать, чем именно они там занимались.

— Зачем он вообще пошел с ними?

— Мы вот тоже задавали ему этот вопрос неоднократно. Он думал, что это какой-то розыгрыш, что в последний момент они остановятся. До самого конца не мог поверить, что случится то, что случилось.

Потом я спрашивала: «Почему ты сразу не ушел оттуда?» Он сказал, что обомлел от увиденного, растерялся. Тот четвертый мальчик, который теперь нигде не упоминается, запустив перед собой моего сына, закрыл дверь в туалет.

— Мой сын не видел, держал ли тот дверь, но стоял конкретно у двери. Потом он вышел на мгновение и сразу же вернулся. И стоял там же, у двери. А мой ребенок стоял в углу. Двое, потерпевший и «активист», стояли по центру. И где-то рядом с ними «оператор», который снимал на телефон. Саму видеозапись я не видела. Ее содержание мне пересказал мой ребенок. По его словам, на видео он не попал, но там звучит его голос, он тихо спрашивает: «Вам что, это нравится?»

Все это продолжалось какие-то секунды, может, минуты. Когда дети вернулись на урок труда, тот, что снимал на телефон, переслал ролик однокласснику. А тот одноклассник почему-то решил взять на себя роль СММщика и устроил массовую рассылку. Фамилия этого «СММщика» тоже не фигурирует ни в одном протоколе. И получается, что двое участвовали, третий снимал на видео, четвертый это видео всем разослал. Дальше пошла веерная рассылка. Теперь считается, что этот «СММщик» не осознавал серьезность того, что он делает. А мой сын был просто случайным свидетелем. Но теперь все показывают на него пальцем и называют его чуть ли не организатором этого действа.

— Почему?

— Эта версия, насколько я знаю, прозвучала от потерпевшего мальчика, и ее подхватили те двое, «активист» и «оператор», родители которых уже согласились забрать их из школы. Теперь они ищут крайнего в лице моего ребенка, якобы это он их заставил под угрозой ножа.

— А нож был?

— В тот день, во вторник, ни у кого из участников никаких ножей не было. Накануне, в понедельник, мой сын принес в школу перочинный ножик, изогнутый, маленький, в форме когтя. Такие разноцветные ножики свободно продаются в ларьке у метро, там сын его и купил. Они договорились с мальчиком, который на следующий день оказался в роли «оператора», похвастаться друг перед другом, тот тоже перочинный ножик принес, у него была «бабочка». Это зафиксировано в их переписке. Да, это было нарушение моего запрета, нарушение правил школы, но это были всего лишь перочинные ножики.

— Почему ваш сын, когда вышел из того туалета, не рассказал о случившемся учителям?

— Он сказал, что хотел рассказать классной руководительнице, но ее не было в школе. Говорить об этом с учителем труда он не решился. Он, кроме классной, никому особо не доверял. И в целом был в шоковом состоянии. А теперь пятый мальчик, который находился в туалете в момент этого действия, и тот, кто осуществил рассылку, спокойно продолжают ходить на уроки. В родительском чате их мамы, как ни в чем не бывало, собирают детей на классное чаепитие и пишут: «Мы принесем варенье».

А мой сын не ходит в школу, на родительском собрании в пятницу, 14 февраля, кричали про «суд Линча», толпа требовала «выдать третьего». На кружки и секции мы теперь сына провожаем и встречаем. А еще кто-то слил персональные данные моего ребенка СМИ: на лестничной площадке перед дверью нашей квартиры дежурили телевизионщики с включенными камерами, когда я вечером попыталась выйти на улицу, они гнались за мной, кричали и называли по имени и отчеству. Разве передавать наши данные журналистам без нашего ведома законно? Кто будет отвечать за это?

— На родительские собрания вы не ходите?

— А смысл? Сейчас мне появиться где-то — все равно что размахивать перед быком красной тряпкой.

— Кто-либо настаивает на том, чтобы вы забрали сына из этой школы?

— Мне говорили: «Вы же понимаете, что вы здесь не будете учиться?» А я ответила: «Нет, почему я должна это понимать?» Ребёнок не считает себя виноватым ни в чем. Он стал жертвой жестокого розыгрыша одноклассников, который, можно сказать, перерос в преступление. Я принципиально не буду забирать сына из этой школы до тех пор, пока в ситуации не разберутся и его честное имя не будет отмыто от этого позора. Пусть, как хотят, это делают, хоть по громкой связи в школе потом объявляют, что он был невольным свидетелем, а не участником.

Мы написали заявление, что по собственному желанию уходим на время на обучение на дому, берем паузу по семейным обстоятельствам. Нам школа обещала предоставить педагогов. Пока на этот счет с нами никто не связывался. Мы отключены от учебного процесса. Но уходить никуда не собираемся.

— На родительском собрании 14 февраля прозвучало, что, если вы не заберете ребенка, все остальные родители могут написать заявления и ваш сын останется один в классе.

— Ну это пожалуйста, это их решение. Я хочу, чтобы следственные органы разобрались в этой ситуации досконально, потому что все было не так, как теперь везде это рассказывают.

Откуда у детей взялись такие навыки? Как давно они их практиковали в своей компании на четверых? У потерпевшего мальчика в этой же школе учатся старший брат, старшая сестра, что удержало его от жалобы родным? Главный вопрос: почему не знали родители, родственники, где мальчики этому научились и почему практиковали это как норму?

— Жертвы часто замыкаются в себе и не могут рассказать взрослым, что с ними произошло. Или не осознают, что именно произошло.

— Я тоже считаю своего ребёнка жертвой ситуации и что он тоже замкнулся в себе и не осознавал, насколько серьёзны последствия того, что он увидел.

— Вы не думаете, что в этой ситуации для самого ребенка, для его психики было бы лучше и правда уйти в другую школу?

— Я ещё раз повторяю: мы хотим обелить имя ребенка. Уходить, просто получив обвинение на ровном месте, мы не станем. При этом еще двое участников — тот, что закрывал дверь, и тот, что сделал рассылку, — выведены из процесса, их имена даже не упоминаются. Как так? Почему взялись именно за моего ребенка, а не за этих двоих? Я буду биться до конца, чтобы имя моего сына было полностью оправдано. Его заманили в этот туалет, а потом оговорили. Какое он имеет к этому отношение?

Я не завязываю розовые бантики своему ребенку и не ношу розовые очки. Я хорошо знаю жизнь, и, если бы я осознавала, что я вырастила морального урода, я бы первая хотела, чтобы ему оказали психологическую помощь. Я хочу справедливости. Справедливости, не более того.

— С вашим сыном после случившегося работает психолог?

— Нет. У моего ребенка нет никакой психологической травмы, он совершенно спокойно себя чувствует — потому что он ни в чем не виноват.

Венера Галеева, «Фонтанка.ру»