Матч на границе времен. Как Карпов и Каспаров* 40 лет назад раскололи Ленинград

Ленинград оказался в центре шахматного мира: здесь решалась судьба матча, который считают лучшим в противостоянии гроссмейстеров.

6 октября 1986 года Анатолию Карпову нужна была только победа. За две партии до конца матча он уступал внесенному ныне в реестр иноагентов Гарри Каспарову одно очко, а ничья в этот день досрочно оставляла чемпионскую корону у соперника.

На 32-м ходу Каспаров ненадолго отошел от доски. Когда вернулся, Карпов посмотрел на него и протянул руку. Чемпион принял предложение ничьей.

Зал гостиницы «Ленинград» поднялся. Раздались крики: «Браво, чемпион!» Карпов первым поздравил соперника, а вскоре два человека, которые почти два года вели одно из самых ожесточенных противостояний в истории шахмат, обнялись перед публикой.

Каспарову было 23 года. Он впервые защитил звание чемпиона мира. Сам матч, впрочем, еще продолжался: 8 октября соперники сели за доску в последний раз, а окончательная ничья была оформлена уже на следующий день.

Но еще за три недели до этого до такой развязки было очень далеко: Каспаров успел растерять преимущество в три очка, Карпов — выиграть три партии подряд, а в штабе чемпиона искали шпиона.

К началу нового противостояния Карпов и Каспаров были не просто претендентом и чемпионом, а двумя очевидно сильнейшими шахматистами планеты. В июльском рейтинге FIDE Каспаров занимал первое место — 2740 очков, Карпов шел вторым — 2705. У третьего номера мира Артура Юсупова было 2660.

Незадолго до начала матча английский гроссмейстер Тони Майлс, которого Каспаров только что разгромил 5,5:0,5, говорил о чемпионе почти с ужасом.

При этом соперники уже знали друг друга, кажется, лучше, чем вообще возможно в профессиональном спорте. К их первой встрече за мировую корону Карпов был чемпионом уже почти десять лет: получил титул в 1975-м после отказа Бобби Фишера от матча, дважды защитил его в поединках с Виктором Корчным и все это время оставался одним из главных лиц советских шахмат. Каспаров был полной противоположностью — 21-летний стремительно взлетевший претендент из Баку, который по дороге к титульному матчу последовательно прошел Александра Белявского, того же Корчного и Василия Смыслова.

Их первый матч за корону начался осенью 1984 года и превратился в пятимесячный марафон. По тогдашнему регламенту играли до шести побед, причем ничьи не засчитывались и число партий вообще не ограничивалось. Карпов быстро повел 5:0, но поставить точку не сумел. Каспаров постепенно перестроил игру, пережил длиннейшую серию ничьих, а затем начал отыгрываться и выиграл три партии.

При счете 5:3 президент FIDE Флоренсио Кампоманес неожиданно остановил матч. Официально — из-за его чрезмерной продолжительности и опасений за здоровье шахматистов: за пять месяцев они успели сыграть 48 партий. По ситуации решение скорее играло на руку Карпову — он по-прежнему был впереди, но Каспаров выиграл две последние партии подряд и явно перехватил инициативу. При этом ни один из соперников прекращать борьбу не просил, поэтому решение сразу вызвало скандал и многолетние споры о том, кого именно Кампоманес фактически спас.

Осенью 1985-го всё началось заново, но уже по другим правилам. После пяти­месячного марафона от безлимитного формата «до шести побед» отказались: теперь матч состоял из фиксированных 24 партий, а при счете 12:12 Карпов сохранял звание. Каспаров победил 13:11 и в 22 года стал тринадцатым чемпионом мира.

Однако регламент давал Карпову право на немедленный реванш, причем FIDE первоначально собиралась провести его уже в феврале 1986 года. Каспаров возмутился.

В январе он уже заявлял прямо: «При нынешних условиях я играть не буду» — и требовал одинаковых правил для всех чемпионов, а не особого права только для Карпова. В конце концов соперники договорились перенести матч на лето — официально, чтобы получить время «для отдыха и восстановления сил».

Особенно любопытно, что сначала и Карпов, и Каспаров хотели провести весь матч именно в Ленинграде. Однако FIDE настаивала на международной части чемпионата, а Лондон предложил сильную организационную и финансовую заявку. В итоге матч разделили пополам: первые 12 партий принимал Лондон, вторые 12 — Ленинград. После английской половины Каспаров вел всего одно очко — 6,5:5,5.

А в Ленинград соперники летели вместе. Сергей Макарычев, работавший со штабом Карпова, вспоминал, что в самолете два человека, которых пресса изображала едва ли не врагами, спокойно играли в бридж и иногда оказывались партнерами по одной паре.

После прилета команды разъехались по своим резиденциям на Каменном острове и вернулись к противостоянию.

Для Ленинграда матч оказался событием, масштаб которого сейчас трудно представить. Его вторую половину освещали 349 журналистов из 49 стран.

Петербургский журналист, любитель шахмат Владислав Бачуров рассказывает примерно то же самое, но с позиции обычного 21-летнего горожанина: «Все следили за партиями. Ничего не понимали за этими передвижениями фигур, но следили».

Утром запись партии появлялась в газетах, а днем шахматные доски доставали уже на работе. В обеденный перерыв разыгрывали вчерашние ходы, спорили о вариантах и пытались понять, где именно один из двух великих ошибся. Сам Бачуров сначала готовился дома — рисовал в тетради диаграммы, разбирал продолжения, — а потом выдавал коллегам найденные варианты практически за собственный анализ.

Особенно интересными становились отложенные партии. Если за пять часов шахматисты не успевали закончить игру, один из них записывал свой следующий ход на бумаге, не показывая его сопернику. Запись запечатывали в конверт, а саму партию продолжали уже на следующий день с этого скрытого хода. До доигрывания начинался отдельный конкурс прогнозов: что именно записано в конверте, кто стоит лучше и какое продолжение сильнее. На несколько часов весь шахматный мир получал одну и ту же задачу.

Иностранных корреспондентов поражало, насколько глубоко шахматы были встроены в повседневную жизнь Ленинграда. Британский гроссмейстер и шахматный обозреватель Реймонд Кин, один из организаторов лондонской половины матча, а затем корреспондент в Ленинграде, писал, что за завтраком с блинами и икрой можно было раскрыть свежую «Правду», «Известия» или «Советский спорт» и уже найти там гроссмейстерский разбор партии, закончившейся только накануне вечером.

При этом технически ленинградская часть выглядела заметно скромнее лондонской. Там ходы практически мгновенно передавались на электронные экраны, а в концертном зале гостиницы «Ленинград» фигуры на огромной демонстрационной доске переставляли длинными шестами два молодых человека. Кин издевательски называл эту систему «неандер-технологией»: временами демонстрация отставала от настоящей партии примерно на две минуты.

Сам зал британский гроссмейстер запомнил отделанным красным плюшем, с белым фоном и эмблемой матча за спинами игроков. На улице оставались те, кому не удалось попасть внутрь. Около 400 билетов на каждую игру распространялись через шахматные клубы, спортивные организации и предприятия, поэтому просто прийти к кассе было сложно. В один из дней корреспондент The Washington Post Селестин Болен насчитала около 30 ленинградцев, стоявших перед гостиницей под холодным осенним дождем и следивших за партией на большом экране. Один из них признался, что болеет скорее за Карпова, потому что тот старше и его «жалко». Другой уверял журналистку: внешнее спокойствие города обманчиво — интерес к матчу здесь даже сильнее, чем в Москве.

Получалось почти символично: пока весь Ленинград следил за матчем двух сильнейших шахматистов мира, часть городской молодежи уже жила другой культурой.

Карпов был тесно связан с Ленинградом. Здесь он учился в университете, здесь работал со своим знаменитым тренером Семеном Фурманом. Но говорить о том, что это была история «ленинградца Карпова против чужого Каспарова» было бы неправильно. К середине 1980-х Карпов уже давно жил в Москве, а симпатии горожан разделились. Бачуров вспоминает, что почти все в его кругу «симпатизировали молодому Гарику в борьбе с брежневским любимчиком Карпова».

Так относились к Карпову, конечно, далеко не все. Но само противопоставление двух чемпионов существовало уже тогда. Бачуров вспоминает, что для его круга «своими» ленинградцами скорее были Борис Спасский и Виктор Корчной, тогда как Карпов воспринимался прежде всего как человек официального советского шахматного мира.

Сам Каспаров смотрел на ситуацию с противоположной стороны и позднее описывал Ленинград почти как «территорию Карпова». Он вспоминал, что соперника после прилета встретила официальная «Чайка» с милицейским сопровождением, тогда как за ним приехала обычная «Волга» с бакинскими номерами.

Но, пожалуй, точнее всего линия раздела проходила не между «своим» и «чужим», а между поколениями. Писатель Игорь Акимов, находившийся во время матча рядом с Карповым на Каменном острове, в 1986 году опубликовал в журнале «Студенческий меридиан» очерк «Осень на Каменном острове». В нем он замечал, что Каспаров уже «заполучил сердца своего поколения», тогда как люди постарше, для которых Карпов за годы чемпионства успел стать привычной фигурой, оставались ему преданны.

Бачуров вспоминает, что 40 лет назад это легко укладывалось в знакомые противопоставления: Кобзон или Пугачева, «Самоцветы» или Цой. Для его круга Карпов и Каспаров тоже оказывались по разные стороны баррикад.

Переносить такое деление на весь Ленинград было бы неправильно. Но оно хорошо объясняет, почему матч воспринимался здесь не только как спортивное событие и почему у обоих соперников в городе были свои болельщики.

Обе команды тем временем разместились на Каменном острове. Там после партий начиналась уже другая, скрытая от публики часть матча.

Ленинградская часть началась 5 сентября — на два дня позже запланированного из-за болезни Карпова. Первая партия закончилась вничью. 8 сентября Каспаров победил, 12-го была еще одна ничья, а 15 сентября чемпион выиграл снова.

Счет стал 9,5:6,5. До конца оставалось восемь партий, и положение Карпова выглядело почти безнадежным.

17 сентября Карпов разгромил соперника в защите Грюнфельда за 31 ход. Позднее он называл эту партию примером того, как победа во многом готовится еще дома: небольшая дебютная новинка оказалась для Каспарова крайне неприятной.

В ту же ночь Карпов уже готовился к следующей партии. В своем очерке Акимов описывал, как после полуночи застал его на Каменном острове за шахматной доской. На свободной половине стола лежали альбомы с марками, за огромным окном ветер бил в стекла и шуршал пожелтевшей березовой листвой, а Карпов разбирал позицию, которой в настоящей партии еще не существовало.

— Откуда эта позиция? — спросил Акимов.

— Завтра будет стоять.

Когда изумленный собеседник спросил, на каком ходу, Карпов спокойно ответил:

— Примерно на пятнадцатом.

Акимов возразил: до этого момента Каспаров много раз может свернуть с предполагаемого варианта.

— Зачем ему сворачивать? — ответил Карпов.

Соперник уже не раз выбирал это продолжение и чувствовал себя в нем уверенно. Акимов сформулировал то, что вообще кажется одним из главных вопросов их многолетнего противостояния: «Неужто они так далеко ушли в познании шахмат? Или — в познании друг друга?»

Карпов рассчитывал, что примерно к 15-му ходу Каспаров придет к заранее разобранной позиции, а приготовленный ход станет для него «словно красный огонь светофора».

19 сентября чемпион играл белыми. У него была возможность повторить позицию и практически гарантировать ничью, но Каспаров продолжил борьбу на победу. По мере приближения цейтнота он снял пиджак, закатал рукава и склонился над доской. Времени оставалось всё меньше, атака захлебнулась, а после того, как партию отложили до следующего дня, Каспаров еще долго сидел один на сцене.

На следующий день он проиграл.

24 сентября Карпов победил еще раз и счет стал равным 9,5:9,5.

За девять дней преимущество Каспарова исчезло полностью. В советской и иностранной шахматной среде стали искать объяснение тому, что произошло.

Еще неделю назад борьба казалась практически законченной. Теперь вопрос был совсем другим: что случилось с чемпионом?

Именно в тот момент шахматное противостояние двух советских гениев получило почти шпионское продолжение.

В команде Каспарова заподозрили, что закрытые дебютные разработки каким-то образом попадают к сопернику. Главным подозреваемым стал один из секундантов чемпиона — Евгений Владимиров.

Надежно известно одно: Владимиров действительно делал личные копии части коллективных анализов. В своей объяснительной он перечислял в том числе защиту Грюнфельда, защиту Нимцовича и русскую партию. Но передачу этих материалов Карпову или его штабу отрицал.

После матча Каспаров признал, что доказательств передачи секретных разработок сопернику у него нет. Однако от своих подозрений не отказался.

Спустя два десятилетия Владимиров изложил совсем другую версию. По его словам, после трех поражений Каспаров стал искать виновного и заподозрил собственного секунданта.

С ним соглашались не все. Александр Никитин считал утечку реальной, Иосиф Дорфман говорил о сознательной передаче информации, хотя и не называл всех участников этой истории. Николай Крогиус, напротив, называл происходившее в окружении чемпиона «охотой на ведьм».

И именно в этот момент Карпов неожиданно остановился сам.

После трех побед подряд он взял тайм-аут. Спустя годы бывший чемпион признает, что сделал это совершенно неоправданно: Каспаров находился в тяжелейшем психологическом состоянии, а пауза дала ему возможность прийти в себя.

29 сентября — ничья. 1 октября — еще одна.

К этому моменту Каспаров и Карпов сыграли друг с другом 93 партии в матчах на первенство мира. У каждого было ровно по 12 побед. Еще 69 партий закончились вничью.

Почти сотня партий за два года — и абсолютное равенство.

94-я началась 3 октября.

Каспаров играл белыми. После пяти часов борьбы партию по регламенту перенесли на следующий день. У чемпиона была лишняя пешка и инициатива, но положение Карпова еще не выглядело безнадежным.

Каспаров должен был записать следующий ход и положить бумагу в конверт. Он долго думал и в конце концов написал: «41. Кd7!»

В ту ночь позицию разбирали не только в штабах. Журналисты и шахматисты спорили о ней практически до утра, пытаясь понять, что скрывается в запечатанном конверте.

На следующий день доигрывание заняло совсем немного времени. Карпов позднее вспоминал, что перед перерывом считал позицию близкой к ничейной, но Каспаров нашел почти «этюдную идею». Сам чемпион позже назвал эту партию лучшей в матче.

С этим днем у Каспарова связано почти мистическое воспоминание. Весь день в Ленинграде шел дождь, но по дороге на партию он внезапно прекратился. Выйдя из машины у гостиницы, Каспаров увидел над зданием необычайно яркую радугу. Для Каспарова с его, по собственным словам, «романтической и довольно суеверной натурой» это было почти знаком свыше.

Счет стал 11,5:10,5 в пользу действующего чемпиона. Теперь Карпова устраивала только победа.

6 октября советские радио и телевидение с утра называли следующую партию одним из главных событий дня. Центральное телевидение СССР пятнадцать раз подключалось к гостинице «Ленинград», трижды — во время информационной программы. У здания собрались тысячи людей и десятки иностранных журналистов. Первым приехал Каспаров, через три минуты — Карпов. По наблюдению испанского журналиста Леончо Гарсии, встретили их примерно одинаково громко.

Карпов играл белыми, но серьезных шансов на победу так и не получил. На 32-м ходу он протянул сопернику руку, предлагая ничью. Каспаров согласился.

Счет стал 12:11. За одну партию до конца матча Каспаров сохранил звание чемпиона мира.

Через два дня соперники начали последнюю, 24-ю партию. Ее перенесли после 41-го хода, а окончательную ничью зафиксировали уже утром 9 октября. Итоговый счет — 12,5:11,5.

При этом непосредственно ленинградская половина закончилась вничью — 6:6. Единственное очко общего преимущества Каспаров привез из Лондона.

У этого матча были и истории, которые к шахматам почти не относились, но очень точно передавали атмосферу 1986 года.

В ленинградской части соревнований тележурналист Эрнест Серебренников снимал вместе с Реймондом Кином сюжет об истории шахмат в городе. Они отправились в старое кафе на Невском, где, по воспоминаниям Серебренникова, когда-то собирались шахматисты еще времен Чигорина. Кин предложил для картинки сыграть партию так, как якобы делали их предшественники, — за шампанским.

С этим оказалось туго: в стране как раз шла горбачевская антиалкогольная кампания. Искать игристое пришлось по всем близлежащим ресторанам — но, кто ищет, тот всегда найдет: Серебренников вернулся с добычей, они чокнулись и начали играть перед камерой.

На следующее утро позвонили телевизионные начальники из Москвы.

«Вся страна с алкоголизмом борется, а вы шампанское дуете! Демонстративно! В эфире! С англичанином!» — вспоминал Серебренников в том же интервью «Спорт-Экспрессу».

Стремительные перемены в стране отражались даже на оформлении матча. В начале ленинградской половины за спинами шахматистов был только белый фон с эмблемой соревнования, а западные журналисты отдельно отмечали отсутствие привычной коммерческой рекламы. Но ближе к развязке на сцене уже появились большие панели финской банковской группы и Игр доброй воли 1990 года в Сиэтле.

После завершения матча Каспаров встретился с журналистами и довольно жестко прошелся по их работе. По его словам, комментарии нередко «изобиловали шахматными ошибками» и давали превратное представление о ходе борьбы.

При этом чемпион признавал, что работать журналистам приходилось в жестком цейтноте, тогда как партии, особенно ленинградские, требовали долгого и серьезного анализа.

Бачуров вспоминает, что такую резкость тогда многие списывали на молодость Каспарова: чемпиону было всего 23 года. Спустя годы сам Бачуров пришел к выводу, что дело было скорее в характере, чем в возрасте.

На Ленинграде их противостояние не закончилось. В 1987 году Карпов и Каспаров снова встретились в матче за мировую корону — в Севилье, а в 1990-м сыграли в Нью-Йорке и Лионе. И оба раза действующий чемпион удерживал титул буквально на тоненького.

Всего в пяти матчах на первенство мира они провели 144 партии. Каспаров выиграл 21, Карпов — 19, еще 104 закончились вничью.

Но именно матч 1986 года занимал в воспоминаниях обоих чемпионов особое место.

«На мой взгляд, это был лучший матч, который мы сыграли», — говорил Каспаров.

«Мне казалось тогда, и я уверен сейчас, что я играл даже лучше Каспарова», — не сдавался Карпов. А много лет спустя добавлял, что Лондон — Ленинград 1986 года был «каким-то странным».

Пожалуй, в этом расхождении и осталось что-то от самого матча. Через десятилетия один видел в нем вершину их противостояния, другой — событие, которое по-прежнему не укладывалось для него в простое и окончательное объяснение.

А Ленинград осенью 1986-го сам находился где-то на границе времен: привычный советский мир еще никуда не исчез, но вокруг него уже начинала проступать совсем другая эпоха — и совсем другие люди.