«900 тысяч тонн в год не спасут Отечество». Аркадий Злочевский о бедах крестьян и экспорте зерна через Петербург

Почему Балтика не может быстро заменить южные порты, сколько стоит отправить пшеницу в контейнере и чем проблемы с экспортом грозят следующему урожаю.

Проблемы с отгрузкой зерна через южные порты уже ударили по внутреннему рынку, а теперь заставляют искать любые возможные альтернативы. Одна из них — Северо-Запад. В Петербурге есть свободные контейнерные мощности, Высоцкий зерновой терминал наращивает перевалку, а железная дорога теоретически позволяет развернуть грузы с юга на Балтику.

Но быстро заменить таким образом традиционные экспортные маршруты не получится, считает президент Российского зернового союза Аркадий Злочевский. В разговоре с «Фонтанкой» он объяснил, почему зерновой контейнер обходится слишком дорого, какие объемы реально может принять Северо-Запад и почему главный риск нынешнего кризиса — уже не хранение урожая, а осенний сев.

— Насколько проблемы с южными портами сейчас бьют непосредственно по производителям зерна?

— Очень существенно. Это самый главный удар именно по производителю. Для трейдера что? Не купил — не продал. А производитель урожай уже вырастил.

Если говорить о масштабах: пшеницы у нас производится около 90 миллионов тонн, всего зерна — больше 130 миллионов. За рубеж в прошлом сезоне вывезли порядка 55 миллионов тонн зерна. В этом сезоне потенциально могли бы вывезти 60 миллионов. То есть речь идет об очень серьезных объемах.

— Первый обывательский вопрос: если зерно нельзя вывезти, почему бы не переработать его внутри страны? Например, в муку? Россия при этом поставляет много зерна Турции, которая сама экспортирует муку.

— Мы можем перерабатывать. Но в Турции действует режим переработки с перекрестным субсидированием. В результате турецкая мука, сделанная из нашего зерна, оказывается дешевле нашей.

Что касается Казахстана, там другая ситуация. У него достаточно собственного зерна, причем неплохого качества, чтобы производить муку на экспорт. Основной рынок для казахстанской муки — Средняя Азия. Поэтому говорить, что Казахстан массово перерабатывает именно российское зерно и потом продает его дальше, было бы неправильно.

— А спирт? Это тоже способ использовать лишнее зерно?

— Спирт — очень маленький объем. Много зерна туда не загонишь. Тем более спирт можно делать далеко не только из зерновых.

Когда зерно использовали для производства спирта, туда шло прежде всего фуражное зерно, в основном рожь. А представление, что у нас больше половины урожая — фуражное зерно, неверное. Его гораздо меньше половины.

Основа нашего производства — продовольственная пшеница. В том числе четвертого класса, причем очень хороших кондиций. По качеству она вполне европейского уровня и даже выше по отдельным характеристикам. Например, по протеину у французской пшеницы может быть 12%, у нашей — 12,5%.

— Крупнейшим рынком для российской пшеницы остается Египет. При этом он старается наращивать собственное производство. Не рискуем потерять этого покупателя?

— Пока альтернативы Египту в таком масштабе нет. Сам Египет не может удовлетворить свои потребности собственным зерном. Он в любом случае остается крупнейшим мировым покупателем.

Другое дело, что Египет поставил перед собой задачу если не избавиться от жесткой импортозависимости, то хотя бы снизить ее. Они целенаправленно стимулируют собственное производство, и оно действительно растет. Но это не означает, что завтра Египет полностью откажется от импорта и мы потеряем этот рынок.

— А другие страны Африки? Российское присутствие там растет, но в большие стабильные поставки зерна это не всегда превращается.

— География экспорта у нас на самом деле очень широкая, просто ситуация постоянно меняется. Какие-то страны в определенные сезоны выпадают из закупок, потом возвращаются.

Например, в прошлом сезоне к закупкам российского зерна вернулся Израиль и покупал очень активно — вошел в пятерку наших крупнейших покупателей. До этого несколько сезонов практически не брал. Все покупатели преследуют свои интересы, не наши. Поэтому состав рынков постоянно меняется.

— Индия в этом смысле перспективна?

— По пшенице — уже нет. Когда-то Индия была нашим покупателем, но она нарастила собственное производство выше внутренних потребностей и превратилась в конкурента.

Она покупает у нас бобовые, например горох, масличные культуры. Но по пшенице Индия сейчас скорее конкурент.

— Тогда остается Юго-Восточная Азия?

— Это очень сложный рынок. Поставлять туда в принципе можно, и цены там хорошие — это премиальный рынок. Но исторически многие перерабатывающие предприятия там строились на японские деньги и при участии японских торговых домов. Вместе с предприятиями создавалась вся инфраструктура поставок.

Эти заводы фактически работают «с колес». Им нужны очень жесткие ритмичность и однородность поставок. Если должен приходить один условный вагон в сутки, значит, это должен быть именно один вагон каждый день, а не три вагона раз в три дня.

У них зачастую просто нет возможности где-то принять большую партию и хранить ее. Чтобы выполнить такие требования, нам нужно создавать там свои перевалочные хабы, которые обеспечат однородность качества и ритмичность поставок.

Это инвестиции, причем довольно рискованные. По качеству наше зерно там вполне конкурентоспособно, но вот такую логистику мы сегодня обеспечить не можем. Поэтому отдельные партии туда прорываются, но массовым стабильным рынком, сопоставимым с Египтом, это пока не стало.

— Европа для российского зерна сейчас полностью закрыта?

— В общем, да. Раньше, например, Италия покупала у нас твердую пшеницу, основные объемы ее экспорта шли именно туда. Сейчас по санкционным соображениям этот рынок закрылся.

— Насколько сильным конкурентом остается Украина?

— Зерно у нас разное. Таких продовольственных кондиций пшеницы, как у России, у Украины меньше. В последнее время они увеличивали поставки продовольственной пшеницы, но традиционно акцент у них был на фуражном зерне и особенно на кукурузе.

По кукурузе Украина экспортирует в разы больше нас и действительно является очень серьезным конкурентом. По пшенице ситуация другая. Доля России на мировом рынке, в зависимости от сезона, составляет больше 20%, порядка 20–22%, у Украины — около 5%.

— Перейдем к Петербургу. Почему нельзя сейчас перенаправить значительно больше зерна в порты Северо-Запада?

— Во-первых, дорого. Пока государство не компенсирует разницу в транспортных затратах, экономики у таких перевозок не будет.

Сейчас, насколько я понимаю, выделили 9,7 миллиарда рублей на субсидирование перевозок, но это субсидия для РЖД. Вопрос в том, что конкретно на эти деньги РЖД сможет перевезти и какой объем реально поедет на Северо-Запад.

Вторая проблема — портовые мощности. Зерновых терминалов здесь пока мало. Они только начинают строиться и раскручиваться.

Активно работает Высоцкий зерновой терминал. Он наращивает объемы, но его нынешняя пропускная способность — порядка 3 миллионов тонн в год. Допустим, со временем он дойдет до 4–5 миллионов. Но на это нужно время.

А если нынешнюю ситуацию на юге экстраполировать на весь сезон и предположить, что отгрузки долго не восстановятся, у нас может выпасть порядка 40 миллионов тонн экспорта.

Сопоставьте эти цифры.

— То есть даже если подключить Северо-Запад, Дальний Восток и остальные альтернативные маршруты, полностью заменить южные порты не получится?

— Понятно, что надо задействовать все альтернативные маршруты, которые возможны. По-другому из этой ситуации не выбраться.

Но даже если все их сложить, я не смотрю на ситуацию оптимистично. Пропускная способность и другие ограничения, скорее всего, не позволят компенсировать больше половины выпадающих объемов.

Поэтому приоритетом все-таки должно быть решение проблемы южных отгрузок. Это главный трек, который действительно способен спасти ситуацию.

— Петербургские портовики приводят другой аргумент: в портах есть свободные контейнерные мощности. Зерно в мире перевозят и в контейнерах. Почему бы не грузить его здесь таким способом?

— Контейнерные поставки именно сыпучих грузов в мире мизерны.

Технологии есть. Есть специальные вкладыши, так называемые флекси-танки, которые раскладываются внутри контейнера и не дают зерну просыпаться. Но все это дополнительные затраты.

Нужна отдельная погрузка, отдельная разгрузка. А существующая массовая зерновая инфраструктура приспособлена под балкеры: галереи, системы загрузки, пневмотранспорт при разгрузке. Все рассчитано на работу с навалочными судами.

Контейнеру нужны свои механизмы. И все они стоят денег. Кроме того, сама контейнерная перевозка не дешевле балкерной.

На Черном море мы грузим панамаксы — суда по 50–65 тысяч тонн. Представьте, сколько контейнеров нужно, чтобы сформировать аналогичный объем, сколько времени уйдет сначала на загрузку зерна в каждый контейнер, потом на погрузку контейнеров на судно, а затем на разгрузку.

Для действительно больших объемов нужна мощная специализированная инфраструктура, которой у нас просто нет.

— Но такие проекты в Петербурге уже есть?

— Да. Например, компания «Модуль» разработала технологию контейнерной погрузки через свои мощности в порту. Мы эту возможность обсуждаем. Но объем, который они сейчас способны грузить, — порядка 70 тысяч тонн в месяц.

Посчитайте: это примерно 900 тысяч тонн в год. Это же не спасет Отечество при тех объемах, о которых мы говорим.

— Насколько контейнерная схема дороже обычной?

— Довольно существенно. По тем расчетам, которые у нас есть, дополнительные затраты на перевалку через контейнеры — порядка 20 долларов на тонну и еще около 20 долларов — погрузка судна.

То есть только погрузочная процедура дает около 40 долларов на тонну.

Для сравнения: в Новороссийске комплексная ставка при погрузке непосредственно в балкер была порядка 23. Причем и эту ставку мы считали высокой.

Поэтому контейнерные отправки зерна существуют, но в очень небольших масштабах. В основном они имеют смысл для нишевых культур, где не требуются огромные балкерные партии. Погрузили пару контейнеров — это работает. Но совсем другое дело, когда нужно вывезти миллионы тонн пшеницы.

— Теоретически большой контейнеровоз может взять несколько тысяч контейнеров. Если в каждом будет по 20 тонн зерна, объем получается уже сопоставимый с крупным балкером.

— А вы представьте, сколько времени он будет грузиться при отсутствии соответствующих механизмов. Сам контейнер на судно поставить можно быстро. Но его перед этим надо оборудовать, загрузить зерном. Если речь идет о пяти тысячах контейнеров, сколько понадобится этих вкладышей? Это тоже деньги.

А дальше начинаются простои, демередж (плата за простой. — Прим. ред.) на погрузке и разгрузке. На этом можно очень серьезно потерять. Вот поэтому зерно в контейнерах и перевозится в мире в небольших объемах.

— Если вывезти зерно сейчас не получается, остается хранение. Насколько помогают полимерные рукава?

— Эта технология у нас уже хорошо освоена. И производителей таких рукавов несколько. По прошлому сезону в них хранилось больше 30 миллионов тонн зерна. Объем будет расти, потому что это дешево и позволяет нормально сохранить зерно. По стоимости это выгоднее элеватора.

— То есть с физической сохранностью урожая проблема решаема?

— Да. Но возникает другой вопрос: что делать с этим зерном потом? Если ситуацию быстро не решить, у нас будет плохо с севом.

— Почему экспортные проблемы уже сейчас могут ударить по следующему урожаю?

— Потому что тупо не будет денег.

Юг страдает сильнее остальных не потому, что там слабые хозяйства. Наоборот, южные производители исторически чувствовали себя крепче многих других регионов, у них выше запас прочности.

Но Кубань, Ростовская область, Ставрополье — наиболее экспортоориентированные регионы. Они первыми столкнулись с нынешним коллапсом, поэтому именно для них проблема сейчас наиболее болезненная.

И самое неприятное — подошли сроки выполнения обязательств. Производитель должен был продать зерно, получить деньги, рассчитаться по кредитам, выплатить зарплату работникам, заплатить собственникам земельных паев. Огромное количество земли арендуется, и за эту аренду сейчас тоже надо рассчитываться.

Одновременно нужно покупать все необходимое для осеннего сева, в том числе топливо, проводить ремонты. А зерно продать нельзя.

— Получается замкнутый круг: урожай физически есть, его можно положить в рукав, но денег для следующего цикла это хозяйству не дает.

— Конечно.

Представьте того же механизатора, которому сейчас не выплатили зарплату. А потом ему говорят: все, начинаются озимые, выходи в поле. Он посмотрит и спросит: «А ты мне прошлую зарплату не выплатил. Из чего следующую-то выплатишь?»

Вот во что это начинает выливаться.

— Какие меры — одна-две — государства могли бы хотя бы смягчить ситуацию?

— Тут нет двух очевидных шагов, которые все решат. Нужен комплекс полноценных мер.

Возьмем перевозки на дальние расстояния. Мы в свое время специально считали экономику доставки зерна на Дальний Восток и пришли к выводу, что компенсировать надо не меньше половины провозной платы.

Мы добились решения: на расстояниях свыше 1100 километров дали те 50% скидки, о которых мы просили. Но в итоге, если считать всю перевозку, общая сумма скидки получилась около 25%.

И ничего не поехало. Формально меру приняли, деньги вроде бы выделили, а экономически она не сработала. Потому что это оказалась полумера.

То же самое сейчас с обсуждаемыми закупочными интервенциями. Там речь идет всего об объеме 1–3 миллиона тонн. Это вообще ни о чем. Такой объем никак не повлияет на рынок.

— А кредитование под залог урожая?

— Мы как раз настаиваем на залоговых операциях. Механизм там немного другой: зерно выкупается в интервенционный фонд, но до установленной даты тот, кто его сдал, получает возможность выкупить этот объем обратно. Это позволяет изъять зерно с рынка и дать производителю деньги.

Обычные закупочные интервенции имеют свои ограничения: закупки начинаются после снижения цены до определенной планки, прекращаются при ее росте. В результате сама биржевая механика может играть на дальнейшее понижение.

Но главное сейчас даже не это. Нужен существенный объем. Один-три миллиона тонн на фоне нашего рынка ничего не изменят. Задача интервенции — убрать с рынка достаточное количество зерна, чтобы оно перестало катастрофически продавливать цену.

— То есть наиболее эффективное решение все равно связано с восстановлением южного экспорта?

— Да. Если южные порты все-таки запустить, договориться, урегулировать ситуацию, организовать зерновой коридор, там сразу смогут пойти серьезные объемы без тех дополнительных затрат, которые возникают на альтернативных маршрутах.

Это самый эффективный способ решения проблемы. Но это уже вопрос политики.

— А насколько вообще критичен именно нынешний момент? Может быть, мы преувеличиваем проблему: зерно ведь традиционно хранится до зимы и весны, а потом экспортируется?

— Нет, это не так. У нас бывали июли, когда экспорт превышал 5 миллионов тонн за месяц. В прошлом августе было 5,7 миллиона тонн против примерно двух миллионов в нынешнем августе. Чувствуете разницу?

Да, есть сезонность. Например, у Египта летом собственный урожай, поэтому его закупки российского зерна традиционно раскачиваются ближе ко второй половине сезона. В январе — феврале наши отгрузки могут тормозиться из-за погоды.

Но новый урожай начинает идти на экспорт уже летом. Пшеницу действительно не всегда выгодно отправлять прямо с поля. Она должна полежать месяц-полтора, набрать кондиции. На юге уборка начинается в июне, и как раз в августе обычно начинаются массированные отгрузки. И именно они сейчас провалились.

— Но если зерно просто подержать еще три-четыре месяца?

— Через три-четыре месяца будет уже поздно. Осенний сев провалится. Его просто не на что будет проводить. Поэтому эту ситуацию надо решать срочно.