Шведы, финны, Нобели и Фаберже: что скрывает самый «иностранный» квартал Петербурга

Квартал в самом центре Петербурга до середины XIX века называли финскими шхерами.

Историк, исследователь и краевед Полина Светозарова рассказала «Фонтанке», как финские шхеры превратились сначала в шведский квартал, а потом в место, где Петербург сформировал своё европейское лицо.

Территорию от канала Грибоедова до Большой Конюшенной и от Шведского переулка до Невского проспекта называют шведским кварталом, несмотря на то, что еще в ХIX веке стал многонациональным. Но первыми жителями здесь действительно были шведы, которые после разрушения Ниена переселились в строящийся Петербург, а также финны из окрестных деревень.

«В шведском Ниене служил пастор лютеранской общины Яков Майделин, — рассказывает Полина Светозарова. — Он не уехал в Швецию и остался со своими прихожанами в Петербурге. Бывших жителей Ниена старались привлечь на работы в новом городе. Их считали лучшими каменщиками — русские мастера работали в основном по дереву, поэтому шведов старались „заманить“ в строящийся город. Финны, жившие здесь на протяжении многих лет, были в основном крестьянами, их привлекали к сельскохозяйственному труду».

В этом квартале у Якова Майделина была усадьба — примерно на месте нынешней шведской церкви святой Екатерины. Богослужения проводились именно здесь, потому что единственная лютеранская церковь, существовавшая тогда, располагалась далеко — на Петроградской стороне. На территории сквера Первостроителей Петербурга есть заброшенный пятачок, на котором нет никаких опознавательных знаков, напоминающих о церкви. «В 1704 году за счёт казны её построили для пленных шведов, — продолжает Полина. — Их уговаривали принять российское подданство и работать на империю. „Гражданские“ ходили в дом своего пастора».

Только в 1734 году императрица Анна Иоанновна подарила шведско-финской общине землю между нынешними Малой и Большой Конюшенными улицами. На этом месте возвели первую деревянную церковь — во имя Святой Анны. Она была предназначена и для шведов, и для финнов. Но общей была недолго.

«В лютеранских церквях служба идёт на языке паствы, в отличие от православных или католических, — объясняет Полина. — Поэтому службы проводились по утрам: в 6:00 — для финнов, а в 9:00 — для шведов. Шведы были городскими жителями, и им это было удобно, а финнам-крестьянам до города надо доехать, их время службы не устраивало. К тому же начались внутренние дрязги, общины рассорились и разделились».

Финны построили себе в 1745 году деревянную церковь на том месте, где она располагается и сегодня — на Большой Конюшенной. Так что тыльными сторонами они едва не упирались друг в друга. Их разделяли только деревянные хозяйственные постройки, на месте которых позже в строгом соответствии с планом середины XVIII века появились каменные дома и строения.

Фасад церкви Святой Марии был ориентирован на Неву, а вход в Шведскую церковь располагался со стороны Шведского переулка, который был проложен, чтобы создать удобный подход к новой каменной шведской церкви, построенной в 1767 году — Екатерина II пожертвовала на это дело 7 тысяч рублей. В честь ее покровительницы — святой Екатерины Александрийской освятили храм.

Каменную церковь Святой Марии проектировал Паульсон, ученик Фельтена, одного из главных архитекторов екатерининского времени. Ее освятили в день рождения императора Александра I, 12 декабря 1805 года, а храм назвали в честь его матери — вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Шведы были богаче финнов. Знать состояла не только из потомков первых жителей Петербурга, но и из промышленников, которые переехали сюда, когда появилось паромное сообщение между Петербургом и Хельсинки.

При императоре Александре II было принято решение построить новую шведскую церковь, стройку финансировали в основном шведский граф Адольф Армфельт и российский император, который внес 5 тысяч рублей. Церковь проектировал главный архитектор шведского землячества на тот момент Карл Андерсон (позже его место занял Фёдор Лидваль), предпочитавший псевдоготический, псевдоромантический стиль. Он же проектировал соседнее розовое здание — приходскую школу, до недавнего времени в нём находилось шведское консульство.

Как говорит Полина Светозарова, делений на сословия в школе не было — дети ремесленников и местной знати учились вместе. Начальное образование здесь получали и юные Нобели, когда переехали в Петербург, а также Федор Лидваль».

«В этой церкви к середине XIX века среди прихожан уже не было рабочих, — рассказывает Полина Светозарова. — Семьи шведов, самых первых, к этому времени уже нажили состояние, либо это были выходцы из промышленных семей, приехавших в Петербург позже. Скажем, Карл Фаберже, прихожанин этой церкви, считается как бы шведским ремесленником, но как мы понимаем, это не рабочий класс».

На мессы в шведский храм приходила семья Нобелей, Федор Лидваль, Карл Фаберже, а барон Густав Маннергейм здесь венчался. Инкогнито, в основном, а не с визитами, приезжали шведские короли (Густав III, Густав IV Адольф, Оскар II, Густав V) — об этом напоминают мемориальные доски в церкви на Малой Конюшенной.

В советские времена церковь сделали спортшколой: разделили пополам — то есть построили пол на высоте 2–2,5 метров, получилось два этажа с большими помещениями внизу и вверху. Их использовали как спортзалы. В этом виде она и сохранилась — реставрации не было. Но сейчас здесь проводятся службы и концерты, правда, орган электронный.

«Богослужения ведутся на шведском и русском языках, — говорит Полина. — Мой самый любимый праздник здесь — праздник святой Люсии 13 декабря. Он проходит невероятно красиво. Атмосфера традиционных гимнов и костюмов при свечах волшебная».

Нобели — одни из самых знаменитых меценатов России. Эммануил Нобель с женой и совсем маленькими сыновьями приехали в Петербург в 1836 году. Однако он обанкротился после окончания Крымской войны — семейное дело пришлось возрождать сыновьям.

«Альфред вместе с отцом уезжает в Швецию работать над взрывчатыми веществами, а его старшие братья остаются здесь, — продолжает Полина. — Когда средний брат — Роберт — открывает месторождение бакинской нефти, то бизнес Нобелей, состоящий из механического завода, превращается в корпорацию и по сути выдавливает из Европы „Стандарт Ойл“ и Рокфеллеров».

Для размещения своих контор (сегодня мы бы назвали их офисами) они покупают особняк Горчакова, расположенный почти напротив церкви святой Екатерины, но с другой стороны канала Грибоедова. Федора Лидваля нанимают перестроить его под здание администрации товарищества «БраНобель». Этот дом считается первым офисным зданием в России.

«Барельефы на фасаде здания и в интерьере изображают как античные мифы, так и зороастрийские — ведь Роберт Нобель нашёл месторождение бакинской нефти как раз возле храма зороастрийцев. Его изображали на своих акциях — считали храм своей главной эмблемой», — поясняет Полина Светозарова.

Три крайних окна справа на втором этаже — это кабинет Людвига Нобеля, возродившего и приумножившего семейный бизнес. Он сегодня мемориальный — сохранены интерьеры, спрятанные в стены шкафы и стол из зелёного сукна, рядом с которым он изображён на своём знаменитом портрете.

«Это здание одним из первых оснастили лифтами Otis, которые тоже сохранились в практически неизменном виде с тех времён. — Парадная лестница — со всеми лидвалевскими витражами», — рассказывает Полина, она когда-то в этом здании работала, поэтому знакома с его историческими интерьерами. Посторонним пройти в него нельзя.

Выбор места не был случайным. К тому времени это был развивающийся центр города. Небольшие особнячки выдавливаются банками, кредитными обществами и другими коммерческими структурами. К тому же часть окон этого конторского здания выходит на Малую Конюшенную улицу — на доходный дом, который принадлежал церкви, а рядом и сама церковь, в которую ходили братья Нобели.

«Семья Нобелей сделала так много для Петербурга, что когда Людвига отпевали в церкви святой Екатерины, там впервые звучала русская речь, — говорит Полина. — Огромное количество горожан пришло с ним проститься, и для них дублировали текст панихиды на русский язык».

Лидваль построил и доходный дом при шведской церкви на Малой Конюшенной улице, 1–3, — она зарабатывала арендой, поскольку концертами (во всех протестантских церквях всегда были органы) много не заработаешь, а пожертвования от состоятельных горожан не были регулярными.

«Это здание любят снимать в фильмах или сериалах, когда действие происходит в Копенгагене или в Стокгольме, — напоминает Светозарова. — Его начали проектировать в 1903 году, построили в 1905-м. Лидваль закладывает идею многофункционального дома».

Если прежде по внешнему виду фасада в эпоху модерна ни за что не поймёшь, что внутри здания, то с пришедшим к нам из скандинавских стран национальным романтизмом появляется задача — обозначить назначение здания через архитектурные решения.

«Условно: чтобы не было такого, что конюшня и манеж выглядят одинаково, — объясняет Полина. — Сейчас нам кажется это естественным, но появилась такая задача перед архитекторами только в XX веке — в России и Европе в эпоху конструктивизма».

Меняются окна — они становятся большими. У промышленников появились технологии изготовления больших стёкол — во-первых, в них нуждаются производственные здания, требующие освещения. Во-вторых, они нужны в качестве витрин, например, для магазинов. И в-третьих, с их помощью можно разделить фасад: большие окна говорят о том, что за ними — какие-то общественные помещения.

«В церковном доходном доме изначально запланировали два магазина для дополнительного заработка, — продолжает рассказ Полина. — Выше — само здание говорило о том, где расположены самые дорогие квартиры. В доходных домах востребованными были 3–4-й этажи, мансарда, как правило, была дешевле. С одной стороны — понятен функционал здания, с другой — внешнему виду добавляется динамика: от тяжеловесного основания до лёгкого завершения».

Плюс смешение стилей национального романтизма Финляндии и Швеции, а потом и северного модерна в целом (использование природных образов — грубая штукатурка в набрызг с необработанным гранитом) и отсылка к шведскому средневековью — башенки шведского замка. Он, получается, будто стоит на какой-то гранитной скале.

Церковь Святой Марии прекрасно отреставрирована, с соблюдением исторического образа. Теперь это главный лютеранский собор.

«Во многих церквях есть балкончики, — показывает Полина. — Здесь же они широкие и длинные — по всему периметру здания, огромные. Их надстраивали поэтапно — земельный участок был ограничен, расширять саму церковь было невозможно, а в популярный храм в большие праздники стремилось всё больше горожан и жителей окрестных деревень. В итоге максимальная вместимость храма составила около 4 000 человек».

«Сейчас такого числа прихожан нет даже в праздники, поэтому балконы стали использоваться иначе: на втором этаже расположена доступная библиотека и музыкальные инструменты», — говорит Полина.

Здесь же — потрясающий орган, созданный по той же технологии и теми же мастерами, что создавали инструмент для Баха, писавшего, как известно, лютеранские гимны. «Представьте, что великий композитор слышал музыку именно так, — предлагает Полина. — Здесь ею могут насладиться все — на концертах (билеты на них не продаются, предлагается сделать пожертвование). Это не тот орган, что стоял здесь в XVIII веке, но он из той эпохи, выполненный финскими мастерами.

«Часто спрашивают, почему у алтаря нет иконостаса, — говорит Полина. — А в протестантских храмах его никогда и не было, хотя иконы и статуи до революции были. Была большая алтарная картина. Вид белых аскетических церквей, который нам знаком как протестантский или лютеранский, объясняется особенностями реставрации и тем, что храмовые иконы, перед тем как превратить здания в спортзал или склад, в советские времена передавались, в основном, в музеи».

Со временем этот уголок Петербурга незаметно поменял национальный акцент. То, что начиналось как шведско-финский анклав, постепенно превратилось в «европейский» в культурном смысле. Рядом с бывшим шведским кварталом появились французская церковь и Петрикирхе, центр притяжения сместился.

«Изначально появились здесь финны и шведы, потом сюда приезжают немецкоговорящие общины — то есть не только немцы, а также голландцы, швейцарцы, их всех немцами называли, — продолжает Полина. — И, конечно, французы. И в отличие от местных шведов и финнов они сразу были привилегированным сословием. Это были высшие дворянские чины, учителя-гувернёры в лицеях, преподаватели Академии наук, университета, словом, интеллектуалы».

Реформаторская французская церковь тоже была построена рядом — в здании, где расположена легендарная пышечная. Даже по конфигурации видно, что здание было церковью. Башенка — это колокольня. С советских времён и до сих пор там находится старейший в Петербурге шахматный клуб. Большинство французов, будучи католиками, ходили в костел на Невском проспекте, поэтому реформаторская церковь небольшая.

«А на месте кондитерской Вольфа и Беранже во второй половине XIX века открылся французский ресторан „Альбер“, он был любимым у французов, но туда захаживали и местные шведы, заседавшие на собраниях Северного благотворительного общества в доме рядом с Петрикирхе. Иногда они проводили свои мероприятия в „Европейской“, тоже неподалеку, — рассказывает Полина».

Северное благотворительное общество в Петербурге с 1907 года представляло финляндско-шведскую общину города. Оно поддерживало молодых художников и учёных через, как сказали бы сейчас, гранты — чтобы талантливые выходцы из Швеции могли учиться либо в Петербурге, либо в Париже — на тот момент столицы были на одном уровне с точки зрения развития культуры и финансов.

«Петербург не был бы таким, какой он есть, если бы не смешение разных культур, — считает Полина Светозарова. — Он всё-таки изначально задумывался как европейская столица, и сохраняет это свое предназначение уже более 300 лет, включая советский период.»