«Не разоблачила ректора университета». Отрицание доноса как ересь

Она заявила, что органы ошибаются, а после ареста мужа помогала чужим детям. Выйдя из лагеря, вновь стала преподавать в университете. И опять уволена. За протест против изгнания ученого, отказавшегося доносить на своих коллег. История — не набор сведений: сегодня вы можете дотянуться до нее через одно рукопожатие в «Севкабель Порту».

Разбирается дело доцента кафедры истории СССР Ленинградского государственного университета имени Жданова Косачевской Евдокии Марковны 1906 года рождения. Место — Василеостровский райком ВКП(б) на 9-й линии, дом 10. Тут сегодня расположена Санкт-Петербургская таможня. Время — 9 февраля 1950 года.

Проспект имени австрийского социалиста, друга Эйнштейна и террориста Адлера вновь стал Большим проспектом, и в тот день было странным образом тепло — днем чуть ли не ноль.

Родилась на Украине, закончила Харьковский университет. К началу войны преподает в ЛГУ. В блокаду создавала госпиталь в здании исторического факультета на Менделеевской линии, читала раненым лекции. В 1943 году защитила диссертацию. В этот же лютый год издается тонкая книжка «Песнь о Жданове», где есть такая строка: «С тобой не сломишь Ленинграда, с тобой он все переживет!»

В начале заседания докладчик указал строгим присутствующим лицам: «14 декабря 1949 года парторганизация исторического факультета объявила Косачевской строгий выговор за потерю политической бдительности, выразившуюся в неразоблачении ректора Университета — врага народа Вознесенского А.А.». Однако 28 декабря вышестоящий партком Госуниверситета изменил решение. Исключил ее из членов партии. Все неукоснительно занесли в протокол.

«Ленинградское дело» родилось в 1949 году. Расстреляли не только руководителей города и партийных деятелей среднего звена. Председателя Госплана СССР Николая Вознесенского, его родного брата — еще недавно ректора ЛГУ, министра просвещения Александра. Поломали жизнь сотням. Организатор той мясорубки — министр МГБ Абакумов — был арестован через год. И его пустили в расход.

В документе, скучавшем в архиве КПСС более 75 лет, суть дела описывается языком того времени: «Косачевская находилась в близких отношениях с бывшим ректором Университета Вознесенским А.А., которого считала своим мужем. …Не замечала его антипартийную практику и засорение Университета политически ненадежными людьми». Далее приползает внешне незначительная, но очень важная приписка: «…знала, что Вознесенский противопоставлял Ленинградский университет Московскому университету, заявляя, что их Университет должен иметь свое лицо и самостоятельные программы».

«Ленинградским делом» занимались многие историки и занимаются. Мнения разные. По одной — в частности ее поддерживает Лев Лурье — Дело возникло из-за уверенности партийного руководства Ленинграда в особой роли города на Неве. Например, мало кто задумывается, каким таким образом еще в блокаду (!) многим улицам вернули их исторические имена, а проспект 25-го Октября опять стал Невским.

Все же, оценивая те обвинения из пропасти эпохи, это тянуло на увольнение Косачевской. И с волчьим билетом.

Из работы историка Гессена: «До ареста у Вознесенского „настроение было „убийственным“. Косачевская, как могла, утешала его. Говорила ему: „Что ты унываешь? Ну, снимут тебя с работы, исключат из партии. Мы уедем в Сибирь. Будем преподавать в школе — я историю, ты литературу“».

Но после ареста ей требовалось не только раскаяться. Надо было изобличить любимого мужчину. Как бы сейчас сказали, сотрудничать со следствием. На худой конец — молчать и рыдать, хотя слезы расценили бы аналогично современной статье 51 Конституции, позволяющей не свидетельствовать против своих близких. Опять капкан.

Косачевская же, с точки зрения того стереотипа мышления, увитого колючей проволокой, отрицала вину мужа и вызвала гнев. «При разборе дела на заседании партбюро и на партийном собрании Косачевская заявила, что до последнего времени верит в то, что арест Вознесенского — роковая ошибка и что он не виноват», — пропечатано.

И, наконец, она фактически вынесла себе приговор: «На заседании бюро РК ВКП(б) Косачевская сделала непартийное заявление о том, что сейчас якобы обстановка такова — лучше пускай пострадают пять человек невиновных, чем пропустить одного виноватого». Инакомыслие.

Вдогонку ей вменяют то, за что в наши непростые времена ни у кого не шевельнулся бы язык: «Установлено, что уже после ареста Вознесенского она поддерживала связь с его взрослыми сыновьями и оказывала им материальную поддержку». Пронзительность берет в плен.

Вслед за Александром Вознесенским под нож попали его сестры — одна расстреляна вместе с мужем — и первая жена, а к 1951 году и двое молодых сыновей оказались в лагерях.

Из разряда «прочее» Косачевской добавили и еще щепотку враждебности: «…являясь членом бюро парторганизации исторического факультета, Косачевская не проявила активной роли в разоблачении врагов народа Рейхардта, Розенфельда, Штейна, Гуковского и других».

И, наконец, обнаглела до того, что «просит оставить её членом ВКП(б)». Еретичка.

Так что постановить было легче легкого: исключить Косачевскую из членов партии за потерю политической бдительности и непартийное поведение. Это означало только одно — молись, чтобы не шлепнули.

Только в декабре 1950 года — еще долго раскачивались с февраля — она осуждена «тройкой» при МГБ СССР по статье 58-1 — контрреволюционные действия, направленные на подрыв советской власти. Восемь лет. И пошла в этапы дальние.

Лютую 58-ю статью отменили в 1961-м при издании нового Уголовного кодекса. Весной Юрий Гагарин сказал: «Поехали!» — осенью из Мавзолея вынесли тело Сталина.

Евдокия Косачевская освободилась в 1953 году, после смерти Вождя. Быстро. Другие еще долго мучились. Год поработав в Ашхабадском университете, возвращается в Ленинградский. Вновь доцент на историческом факультете. Но в 1968 году от нее избавляются.

Что до ЛГУ, то КГБ привлекает историка Юрия Марголиса свидетелем по делу об антисоветской агитации другого преподавателя истфака. Марголис отказывается давать показания на товарища, и его гвоздят на партсобрании. Косачевская голосует против исключения Марголиса из КПСС и увольнения. Аппетиты органов были уже вегетарианские — их обоих и уволили. Косачевская и Марголис будут дружить до смерти.

Она продолжила заниматься наукой. Ушла в 1994 году, когда могла открыто гордиться своими принципами. Но в этом месте как по Гоголю: «Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы».

В газете «Удар по врагу» за ноябрь 1941 года автор нашел статью Евдокии Косачевской — «Наши великие предки. Александр Суворов». В окруженном Ленинграде она пророчески заканчивает свой текст: «С особенной силой звучат теперь бессмертные суворовские слова: „Да, мы — русские, мы все одолеем“».

В Петербурге самое, пожалуй, известное общественное пространство «Севкабель Порт» создал бизнесмен Александр Вознесенский. Он внук расстрелянного и впоследствии оправданного того самого Вознесенского и сын его репрессированного сына Эрнеста. В конце 1980-х Александр Вознесенский учился в Ленинградском финансово-экономическом институте имени своего деда, а кафедрой финансов заведовал его отсидевший отец — доктор наук.

Косачевская тогда была в очень преклонном возрасте и исследовала наследие общественной мысли Украины. Я нашел ее книгу с ее автографом (научный редактор Юрий Марголис). Отдам Вознесенскому.

Евдокия пережила и тех сотрудников НКВД, чуть позже попавших под свой же каток, и своих коллег по историческому факультету, голосовавших по требованию. Прошлое осталось с носом.