Русский музей реставрирует «Девятый вал». Что нового узнали специалисты о шедевре Айвазовского

В ходе исследований перед реставрацией титульного шедевра специалисты разрушили миф о том, что художник якобы создал картину за три дня.

Перед выставкой к 210-летию Ивана Айвазовского, которая откроется в Корпусе Бенуа осенью, музей приводит в порядок работы мастера, и первым в зале открытой реставрации (№ 86) оказался «Девятый вал» (1850). Кажется, четыре месяца — это мало, но, как сказала «Фонтанке» художник-реставратор высшей категории, ведущий специалист отдела реставрации станковой масляной живописи Ольга Клёнова, сроки реальные.

Без рамы и на непривычной высоте в реставрационном зале «Девятый вал» кажется меньше. Художник мастерски создал эффект пространства, наполненного водой и воздухом: свет, который глаз привык видеть разлитым на морском просторе, на картине будто концентрирован. Смотришь — и возникает ощущение, что волны, прошитые ярким светом, — настоящие. После реставрации картина по «температуре» не сильно изменится: живопись не станет «холоднее», как это часто бывает. По словам Ольги Юрьевны, задача состоит скорее не в восстановлении авторского замысла, а в консервации. То есть визуально «Девятый вал» останется в привычных регистрах, а вот техническое состояние станет лучше.

«Картина постоянно находилась на экспозиции, её выдавали на выставки, проводили локальные работы: консервацию, укрепление, — рассказывает Ольга Клёнова. — Но радикально с ней никогда ничего не делали. Естественно, впервые получив её в зал реставрации, мы провели первое полное технологическое изучение структуры картины. Мы узнали, какими пигментами пользовался художник, какова палитра именно этого полотна, впервые увидели в инфракрасных лучах рисунок и установили, что здесь минимум три слоя живописи. Узнали очень много нового относительно „Девятого вала“».

Три слоя живописи — это небо с водой (первый слой), затем мачта погибшего корабля (второй) и люди на ней (третий). Если близко смотреть на фигурки людей, заметно, что этот слой написан поверх моря. И каждый слой успевал высохнуть перед тем, как художник брался за следующий, то есть миф о том, что Айвазовский написал «Девятый вал» за три дня, не выдерживает критики. Хотя небо и воду художник, вероятно, и правда написал очень быстро, а позднее уточнял детали: писал солнце, блики, пену на воде. Пена написана фактурно, чувствуются энергичные отрывистые движения кистью.

«У Айвазовского были по-разному подстриженные кисти — подобно тому, как у пейзажистов кисти были „заточены“ для того, чтобы писать листья определённых деревьев, — уточняет Ольга Клёнова. — Одна кисть — для вяза, другая — для клёна, третья — для дуба, четвёртая — для берёзы и так далее. У Айвазовского тоже кисти были заточены под определённый характер живописи. Мы видели это, занимаясь картиной „Пётр I при Красной Горке, зажигающий костёр на берегу для подачи сигнала гибнущим судам своим“ (1846). Там из чёрных облаков проливаются струи дождя и заметно, что кисть у художника была заточена зубчиками, которыми он проводил (по четыре в ряд) параллельные струи. Я думаю, для изображения пены у Айвазовского тоже были специально разрыхлённые кисти, чтобы наносить этот фактурный красочный слой».

За счёт этой самой многослойности в том числе и стареет живопись: ведь у каждого слоя собственный кракелюр и верхний слой может отталкиваться от нижнего, создавая отслоение, а это уже, по словам реставратора, «гипотетически аварийное состояние». В музее наблюдали за кракелюром и до последнего старались не изымать картину из экспозиции, ведь её очень любят зрители. Но — пора.

«Также мы выяснили, что грунт здесь лежит в два слоя, и он масляный, жёсткий, — продолжает Ольга Юрьевна. — Именно этот грунт больше всего влияет на те самые процессы старения, которые мы фиксируем. Грунт приподнимает красочный слой, стыки кракелюров, влияет и на основу (то есть на холст. — Прим. ред.), втягивая её в себя. То есть нужно обязательно укреплять холст, чтобы он снова начал держать этот грунт, а грунт надо укладывать, чтобы красочный слой снова чувствовал себя хорошо. Холст здесь среднезернистый, прочный, хорошего плотного плетения, он прекрасно живёт 176 лет и будет жить дальше. Мы его укрепим: уберём загрязнения, напитаем волокна льна волокнами целлюлозы».

Благодаря двухслойному грунту художник достиг столь любимого зрителями тёплого розово-жёлтого света: грунт тоже чуть «теплит». И на картине, по словам Ольги Клёновой, нет «отчаянных записей» или толстой плёнки пожелтевших лаков — лишь неровности, которые специалисты уберут. Всего слоёв лака на картине два: авторский и более поздний реставрационный. Ольга Юрьевна поясняет, что если мысленно разделить картину на четыре равные части по вертикали, то две центральные четверти «помыли» — то есть смыли авторский лак, чтобы покрыть этот участок реставрационным. Когда это произошло — неизвестно, во всяком случае в музейных документах не зафиксировано. Возможно, это было до 1897 года — до попадания «Девятого вала» в музей.

Задача реставраторов в таком случае — утончить мастичный (авторский) лак и нагнать его на центральную часть полотна, где его некогда удалили. Кроме того, местами на картине видны желтоватые пятна и потёки, от которых её также расчистят.

Затем специалисты выровняют поверхность и в завершение покроют её современным лаком — также мастичным, с защитой от ультрафиолета. После всех реставрационно-консервационных мероприятий картина станет крепче, сможет, по словам реставратора, жить и пятьдесят, и сто лет.

А ещё Ольга Юрьевна поделилась с «Фонтанкой» гипотезой: реставратор предполагает, что самого девятого вала — той самой грозной волны, которая губит корабль, — на картине нет. Ведь мы видим фрагмент мачты, за который цепляются выжившие, — значит, корабль уже погиб. Отметим, что характерно и само внимание к стихии: Айвазовский называет картину в честь природного явления, не делая отсылок к людям, они здесь — не главные герои. Для сравнения можно вспомнить титанический «Плот „Медузы“» (1818–1819) Теодора Жерико. Сюжет полотна семиметровой ширины тоже связан с кораблекрушением, но художник экспрессивно живописует именно происходящее с людьми. Романтизм Айвазовского другого толка — зрелищный, но не безжалостный.