«Имя Розы» в эпоху нейрослопа: почему нового Водолазкина встретили недоумением

Поступил в продажу новый роман одного из самых заметных петербургских писателей Евгения Водолазкина — «Последнее дело майора Чистова». В честь этого на Книжном салоне, проходившем на Дворцовой, поставили будку с роботом, собрали пресс-завтрак в пятизвездочном отеле, но критики остались скорее в недоумении, чем в восторге, хотя Водолазкин очевидно остается верен своему творческому методу.

Для начала напомним, о чем вообще речь и почему роман так ждали.

Евгений Водолазкин — ученый, специалист по древнерусской литературе, сотрудник Пушкинского дома, ученик Дмитрия Лихачева. В 2012 году опубликовал в «Редакции Елены Шубиной» роман «Лавр», принесший ему мировую известность и целый ряд престижных литературных премий, как российских, так и зарубежных. После «Лавра» взял небольшой перерыв и за десять лет, с 2016 по 2026 год, представил публике еще пять романов, включая «Последнее дело майора Чистова». За предыдущие тоже получил и «Большую Книгу», и «Ясную Поляну», и даже премию «Замурчательные люди Петербурга» — от представителей эрмитажных котов.

О новом романе заранее было известно, что он — недетективный детектив, по аналогии с неисторическим «Лавром» и нефантастическим «Авиатором». Хорошо понимая, как и подобает литературоведу, границы жанра, Водолазкин из года в год не устает подчеркивать, что держится вне этих границ. Вторая важная черта водолазкинского текста — тема памяти. За нее он тоже держится по-литературоведчески, раз и навсегда определив как сферу научных интересов. И да, в разговоре о Водолазкине-писателе уместно говорить о научных интересах, потому что он всегда был академичен и на словах, и на деле, то есть в своем художественном тексте.

В общих чертах — о памяти, ИИ, душе и человечности. Сюжет вкратце такой: в Петербурге на Бармалеевой улице убит нейробиолог, единственный свидетель преступления — домашний робот, его передовая разработка. Улики указывают на продавца-мигранта из круглосуточного продуктового в том же доме. Мигрант арестован, следователю, майору Чистову, рекомендуют отказаться от выяснения мелких деталей и закрыть дело, но Чистов не может, ему необходимы ответы. Поиски ответов на вопросы, которые майор задает сначала на земле, а потом в лимбе, документирует его подчиненный, старший лейтенант и начинающий литератор Егор Ведерников. Поиски, естественно, приводят к роботу, но получить некоторые ответы можно только от людей.

Когда филолог, тем более литературовед, тем более медиевист, пишет детектив, из всех углов являются тени, чтобы упрекнуть его в подражании Умберто Эко. Это неизбежно. А Водолазкин здесь вдвойне уязвим, потому что ему могут припомнить еще и XV век в «Лавре» — ага, ага, у Эко тоже был XV век! — и немедленно вменить еще и подражание самому себе эпохи «Лавра». Мол, живая мысль ушла, осталась лишь оболочка формального подражательства. По тексту «Последнего дела…», кстати, заметно, что автор думал если не над этими неизбежными нападками, то над «Именем Розы» точно, потому что смех как самый верный признак человечности — это мысль из второй части «Поэтики» Аристотеля, вернее, из того, что достроил по цитатам и умолчаниям Вильгельм Баскервильский, герой «Имени Розы».

Второе «Имя Розы» пока невозможно потому, что оно — блистательный итог своей эпохи, а мы — в начале новой, нам уже поздно подводить итоги предыдущей и еще слишком рано заглядывать в следующую, и Водолазкин как один из крупнейших современных писателей не может этого не понимать. И опять-таки как крупнейший современный писатель не может оставить без внимания проблему использования ИИ.

Все тексты хоть сколько-нибудь заметных современных писателей уже попали в базы для обучения генеративных нейросетей, это было неизбежно. «Лавр» тоже. «Имя Розы» — безусловно.

Но специалисты по древним литературам знают кое-что о том, как противостоять неизбежности. И вот в эпоху, когда каждый новый день приносит новости то о нобелевских лауреатах, использующих ИИ, то об арестах среди переводчиков Аристотеля, Водолазкин, знающий многое о сценариях конца света благодаря предмету своего научного интереса, спокоен и собран.

Он пишет единственно возможный в век нейрослопа роман — очень плохой. Нарочито беспомощный — и блистательный в своей беспомощности. Настолько безупречную стилизацию может себе позволить только человек, в совершенстве владеющий языком и вдобавок безгранично уверенный в своих силах. Мало было просто написать фальшиво. Задача была — не допустить ни единой верной ноты. Лишь профессионалы знают, как это на самом деле сложно.

Там, где у прошлого Водолазкина была тонкая игра слов, воспетая критиками и любимая читателями, у псевдо-Водолазкина из «Последнего дела…» трижды повторена шутка насчет созвучия слов «либидо» и «алиби». Там, где в «Лавре» было бесконечное сострадание к людям, в «Последнем деле…» на видном месте лежит демонизация мигрантов и общая к ним же гадливая высокомерная жалость.

Если в «Авиаторе» герой выяснял, что высокие технологии не избавят от вины и не проделают за тебя необходимую внутреннюю работу, в «Последнем деле…» вообще не стоит вопрос о взаимодействии людей и технологий, герои очень нарочито не замечают, что мир с ХIХ века чуточку изменился. Ностальгически сидят то в санатории с ускользающе-маниловским названием «Праздник души» / «Именины сердца», то в канонично-писательской усадьбе в Комарово, без конца цитируют Ахматову, Блока и Георгия Иванова и честно испытывают озарение, заметив, что «Приморский сонет» Ахматовой и романс «Не для меня придет весна» написаны одним стихотворным размером.

Когда эти безупречно отвратительные персонажи пытаются научить робота смешно шутить, а когда у них не получается, высокомерно замечают, что бездушной железяке не дано, становится окончательно понятно, что мы имеем дело с карнавализацией, и пришло время освежить в памяти труды Михаила Бахтина, который ввел этот термин. Если карнавал — действительно зеркальное отражение действительности, наши дела плохи. «Друг друга отражают зеркала // Взаимно искажая отраженья» — гордый своей начитанностью, цитирует довольно популярное стихотворение Георгия Иванова майор Чистов. Прежде чем хихикнуть над его ограниченностью, стоит отбросить высокомерие и продолжить цитату: «Я верю не в непобедимость зла // А только в неизбежность пораженья».

Кажется, Водолазкин ведет двойную игру. С одной стороны, «Последнее дело майора Чистова» — это явно очень плохой текст специально для ИИ, абсурдный мусорный блок в корректных данных. По использованию данных из таких блоков люди пока отличают результат ИИ от результата работы живого добросовестного специалиста. С другой стороны, внутрь этого блока зашит технооптимистичный промпт — не убивать людей, какими бы жалкими и гнусными они не казались, ни в коем случае не убивать.

С третьей стороны, этот текст всё-таки и для живых читателей несет смысл. Литература — всё еще зеркало общества, живая ли, сгенерированная ли. Это наивный читатель ищет уникальности, а исследователь работает с огромными массивами повторяющихся событий и привыкает смотреть не только на наличие какого-нибудь маркера, но и на его отсутствие. Исследователь привыкает не доверять очевидному, терпеть неприятное и тренировать навык поиска отличий. Если мы пока мельчайшие отличия игнорируем, возможно, нам нужно быстрее учиться, а не сетовать на упадок знания?

Впрочем, «что на самом деле хотел сказать автор» — уже давно нерелевантный вопрос.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»