«Не кино, а уголовное дело». Адвокат Андрей Барданов — о том, как в Лодейном Поле собирали ОПГ из живых людей

Дело Лодейного Поля с самого начала выглядело как сюжет, в который трудно поверить. По версии расследования «Фонтанки», из местных предпринимателей почти полтора года собирали ОПГ: с обысками, изъятием детей, давлением на свидетелей и эпизодами, которые наслаивались один на другой. Позже выяснилось, что один из главных свидетелей обвинения сам причастен к убийству. О том, как это дело выглядело изнутри, «Фонтанка» поговорила с адвокатом Андреем Бардановым.

— Когда читаешь эту историю целиком, возникает ощущение не одного уголовного дела, а целой конструкции. Когда вы поняли, что столкнулись не просто со спорным расследованием, а с настоящей машиной?

— Поняли мы это, наверное, 5 апреля 2024 года. Это день, когда начались первые обыски, первые задержания. День, когда у жен забирали детей. Это все было масштабно — порядка десяти адресов одновременно. С напором. И все это сразу же, практически мгновенно, начало появляться в средствах массовой информации. Вот в эти дни стало понятно, что ситуация довольно серьезная и непростая.

— Вы наверняка сталкивались с непростыми историями. Но что делает именно это дело особенным даже по меркам вашей практики?

— Историй непростых много. Но это вопиющий случай, который абсолютно вырывается за рамки каких-либо обычных, стандартных историй. Он масштабный по количеству уголовных дел, которые тесно переплетены между собой. Он в отношении большого количества людей. В целом у нас только под стражей содержалось шесть человек, которые в итоге были реабилитированы.

Я вообще в своей практике — и, думаю, со мной согласятся многие коллеги, в том числе руководство правоохранительных органов, — не помню, чтобы в регионе в одном районе, за один период, по одним событиям было такое количество реабилитированных.

Но гвоздь всего — это то, что тайный свидетель, на показаниях которого закрывали людей, брали их под стражу, оказался реальным убийцей. И этим ряд не заканчивается. Там очень много интересных моментов с профессиональной точки зрения, очень много нестандартных ситуаций, очень много событий происходило. Поэтому такое дело — я не знаю, будет ли у меня когда-нибудь еще в практике. Наверное, уже никогда не будет.

— Один из первых моментов, который сильно цепляет, — это эпизод с заявлением пенсионера из Новосибирска. Что вас в этой истории поразило больше всего? Или, может быть, не поразило вообще?

— Наверное, сильно меня ничего не поразило. Естественно, по-человечески сочувствую, жалко пенсионера, как и любых пострадавших от мошеннических действий граждан. Но использование этой ситуации как повода для того, чтобы начать уголовное преследование по одному и тому же факту — думаю, что этим обстоятельствам еще будет дана оценка в ходе расследования соответствующих уголовных дел.

Сомнения в подлинности этого заявления до сих пор не устранены. Потому что непонятно, как оно вообще поступило в Лодейное Поле. Непонятно, как, где и при каких обстоятельствах его писал, изготавливал, подписывал потерпевший. Каким образом он вообще получил те сведения, которые содержатся в заявлении. Может быть, кто-то ему помогал, может, кто-то диктовал. Может быть, вообще не он писал — с этим тоже еще отдельно нужно разбираться.

Но сам факт того, что человек путает свое отчество, наверное, говорит о многом. Почерковедческую экспертизу пока не проводили, но даже по тем документам, которые подписывал потерпевший, людям, которые с ними знакомились, было понятно, что подпись отличается.

— То есть сама ситуация вас не удивила, но вопросов к ней очень много.

— Да, ситуация не удивила, вопросов много. Я могу пояснить: периодически такие случаи бывают. И в моей практике тоже были случаи, когда те или иные листы в материалах уголовного дела на каком-то этапе подменялись, подгонялись под что-то. Удавалось доказывать, что человек не подписывал документ, который находится в уголовном деле.

— Один из самых тяжелых слоев этой истории — то, что происходило с семьями. Когда человека изолируют, перекрывают связь, фактически забирают детей, что вообще может сделать защита?

— Обычный человек, попав в такую ситуацию, думает о чем? Что сейчас придет адвокат и все решит. Его отпустят, перед ним извинятся, и вся проблема будет закрыта. Потому что адвокат же пришел, он же законы знает, а тут сотрудники полиции, по их мнению, действуют незаконно. Но это заблуждение. И я бы даже сказал, что это может навредить.

Если адвокат придет и сразу начнет тыкать в нарушения, говорить: «Здесь нарушили, здесь не разъяснили, здесь подпись не поставили, здесь не указали, что изъяли» — это не всегда помогает. В данном случае 5 апреля, наверное, была установка провести все это с пристрастием, показать, кто сила. Сломать, наверное, волю людей, унизить их. И вот для этого как раз все было таким образом организовано.

Приехали, вломились, положили на пол, всех разбудили. Жена, плачущие дети, идет обыск, понятые, кто-то что-то ищет, что-то спрашивает, а кто-то в это время лежит на полу в наручниках. Обыск длится несколько часов, потом увозят. Куда увозят? Зачем увозят?..

— Что в такой ситуации нужно понимать тем, кто оказался внутри этого? Как вообще себя вести?

— Драться с сотрудниками не стоит. Препятствовать, бросаться на амбразуру тоже не надо. Если есть такая возможность, нужно все-таки сообщить близким о том, что происходит, попросить помощи. Может быть, если есть знакомый адвокат, который прямо готов ответить на телефонный звонок, позвонить ему, написать сообщение.

Как дальше будет развиваться ситуация, человек не знает. Знают сотрудники, которые приехали на эту реализацию, у них свой план действий есть. А человек не понимает, что дальше будет с ним происходить. Мужей увезли непонятно куда, где они находятся — неизвестно, жен вывозят. Причем все это в грубой форме.

— То есть защита в этот момент, по сути, не спасает — она может только фиксировать происходящее?

— Если бы я был на каком-то из этих обысков, я бы, наверное, просто фиксировал то, что есть. Попросил бы предоставить документы: постановление о производстве обыска, протокол обыска. Потому что по факту то, что людям предоставили, — это сфотографировано, это есть. Пустой протокол и пустое, незаполненное постановление. Там фабула уголовного дела о том, что неустановленные лица в неустановленном месте совершили какие-то противоправные действия, причинив потерпевшему ущерб, поэтому провести обыск. Адрес не указан. Фамилия не указана. Просто пустые бумаги.

Это все нужно было фиксировать по максимуму, но ни по одному адресу адвокатов же не было. Это шесть утра. У людей сразу забирают телефоны, никто никому позвонить не может, поэтому на этом этапе никто не придет и не спасет.

Мы в тот день уже ближе к обеду с коллегами приехали к зданию УМВД. Там металлическая дверь, звоним — никто не открывает. По телефону в дежурную часть — комментариев никаких, все к следователю. Звоним следователю — следователь не отвечает. А общественное мнение уже создалось. Уже облили грязью семьи. И это, наверное, был один из самых болезненных моментов для всех. Потому что были последствия и для деловой репутации, и для чести, и для достоинства. Ущерб был нанесен.

— Потом в деле появляется тайный свидетель Александров. У вас сразу было ощущение, что здесь что-то не так?

— Показания засекреченного свидетеля появились в декабре, когда задержали уже ребят за кражу Land Cruiser и якобы сейфа с деньгами, в котором хранились ключи от этой машины. По сути, сами по себе такие показания большой доказательной силы для признания человека виновным не имеют. Этот документ нужен был следствию для другого — чтобы после задержания обращаться в суд за избранием меры пресечения и обосновывать, что есть основания полагать, что данные лица причастны к преступлению.

То есть логика такая: вот у нас есть доказательства, вот свидетель, вот основания полагать. Есть засекреченный свидетель — значит, причастны. И этого уже достаточно, чтобы человека закрыть.

— Вы тогда уже понимали, к чему это может привести? Или это стало понятно позже?

— Было, наверное, профессиональное негодование. Потому что по уголовным делам адвокату и так очень сложно осуществлять защиту. В законах, в кодексах, в разъяснениях Пленума Верховного суда все написано правильно, четко. Читаешь и понимаешь, как тебе нужно действовать по закону в той или иной ситуации. Но на практике жизнь сложнее, многообразнее. И человеческий фактор никто не отменял.

— А развязка этой истории вас шокировала? Или мысли о таком финале все-таки были?

— Развязка, наверное, справедливая. Та, которая и должна была быть в этой истории. Но сомнения и опасения, что все пойдет совсем по другому сценарию, были реальными. Потому что были два тайных свидетеля, которые тоже фигурировали в деле об убийстве и погибли на СВО. Их показания в деле есть, они говорят, что им известно о причастности определенных лиц к убийству. А допросить их уже невозможно — их нет в живых.

И был не только вот этот тайный блок. Был открытый свидетель — Андратов. С фамилией, именем, отчеством. Он потом сам оказался в следственном изоляторе. Его несколько раз допрашивали. Там стоят его подписи, дата рождения, анкетные данные, ему разъяснены права. Под видео его допрашивали, была видеозапись, проверка показаний на месте. Он показывал, где лежали трупы, кто где стоял, кто стрелял, кто куда выбрасывал ножи. И вдруг получается так, что Андратов заключает контракт и уходит на СВО.

И даже если он живой, даже если служит и выполняет какие-то задачи, его оттуда никто в суд не привезет. При этом он предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Формально — почему ему не доверять? И вот это, по сути, должно было произойти. Так получилось, наверное, по воле Божьей, что до этого не дошло. Но я точно знаю, что такой план был — отправить его на СВО. А потом он все-таки набрался мужества. А мужество там нужно было — условия были такие, что не каждый смог бы начать говорить правду.

— Когда вы пытались попасть к Андратову, вы понимали, что его буквально ломают?

— Конечно, понимал. Я выписал ордер, принес его следователю. Он посмотрел на этот ордер и говорит: «У меня есть предчувствие, что вы Андратова защищать не будете. Он от вас откажется». Уже после этого многое было понятно.

Потом следующий момент: чтобы избежать общения Андратова вообще с местными адвокатами, в том числе со мной, все организовали по видео-конференц-связи из следственного изолятора. Формальная причина, естественно, была указана — в поезде нет места, чтобы его привезти.

До судебного заседания мы с ним разговаривали. Я ему передал личные вещи от мамы, чтобы он понял, что я действительно собираюсь защищать его интересы, а не ухудшать его положение. И вот начинается судебное заседание: вроде все обсудили, все договорились. И в этот момент он отказывается — а сам жестами показывает мне, что его заставляют это делать, что это не его воля.

— Что вы почувствовали в этот момент, когда человек жестами показывает, что ему не дают говорить правду?

— Я, наверное, не о чувствах думал в тот момент. Я думал, как мне решить эту задачу. Как все-таки с ним увидеться и как мне получить от него информацию.

— Когда людей начали освобождать, что это было для вас: чувство победы или все-таки понимание, что слишком много уже потеряно?

— У ребят, которых освободили, наверное, чувства всем понятны. Андратов мне рассказывал, что его соседи по несчастью, люди, с которыми он сидел в одном помещении в СИЗО, не верили, что его действительно могут отпустить, что вот так просто выяснится, что он непричастен. Смотрели на него с недоверием, говорили: «Успокойся, не говори ерунды. Кого когда отпускали?» А потом за ним пришли и сказали: все, вы свободны, выходите. И он говорил, что там было 90 человек, все встали и аплодировали.

Я общался с ребятами после освобождения — они какое-то время не могли в это поверить. Неделя прошла, две, три, чуть ли не месяц — а ощущения оставались такие, что они не могут поверить, что все вот так закончилось. Что это действительно все. Сны какие-то снились, рассказывали.

А Вячеслав Баранов, которого я тоже защищал, когда я приехал к нему с хорошими новостями — что тех должностных лиц задержали, убийцу задержали, этих уволили, и вот уже сейчас вас должны отпустить, — в этот момент он мне сказал: «Вот сейчас я понял, что я здесь провел год. Но, видимо, я провел его здесь не зря, раз все закончилось именно так».

— Какой урок из этой истории должны извлечь люди? И какой — сама система?

— Система в итоге ситуацию исправила. Просто уже на более высоком уровне. Это государственная система, она инертная. Когда наверх докладывают, что там орудует ОПГ, что эти люди причастны к таким-то преступлениям, что есть свидетели — как засекреченные, так и реальные, — чем дальше заходит процесс уголовного преследования, тем сложнее его остановить. И остановить его так, чтобы потом отменить все, что было сделано, и реабилитировать людей, еще сложнее. Потому что это отчетность, статистика.

Для Лодейного Поля шесть реабилитированных за год по одному делу — я думаю, это провал статистики всех ведомств. Но, к счастью, все приняло настолько уродливую форму, настолько это уже вылезло наружу, что руководство увидело и начало разбираться. И этот прецедент подтверждает: не надо опускать руки, надо бороться. Если все правильно делать, результат все-таки будет справедливый.

— Дело Лодейного Поля — оно о чем?

— Для каждого участника, наверное, о чем-то своем. За почти два года эта история очень многое проявила. Это как лакмусовая бумажка. Кто как себя повел из близких. От кого-то ждали поддержки и помощи, а люди отнеслись равнодушно. Или просто стояли и наблюдали, чем все это закончится.

Наверное, для меня на сегодняшний день это самое важное и интересное дело в моей адвокатской практике. Я даже не знаю, будут ли еще такие дела на моем профессиональном пути. Здесь все очень плотно сплетено. Это жизнь. Кто-то что-то планировал, а получалось все не так.

Вот, например, когда задерживают Женю Завьялова — полная уверенность, что сейчас его тоже закроют. А потом следователь слышит, что в момент убийства 2012 года он вообще находился в следственном изоляторе. И для него это был шок: почему адвокат знает, а мы не знаем? Пришлось отпустить. Алиби.

Женя Завьялов тянул на себе очень многое. И, наверное, его задача у них была — сломить, лишить ребят последней реальной поддержки. Но не сломили, потому что, я говорю, это Божий промысел. По-другому я это объяснить не могу.

— Со стороны вся эта история и правда выглядит как сценарий кино.

— Да. Я читал комментарии после большого текста на «Фонтанке». Люди писали: такого быть не может, это сюжет какого-то дешевого детектива, это нереально. Но интрига там сохранялась на протяжении всей истории. Постоянно появлялись какие-то новые линии, ответвления, новые герои. Поэтому да, выглядит как кино. Но когда ты сам внутри этой ситуации, когда ты сам все это проживаешь, это совсем не кино. Такой опыт, посмотрев сериал, не получишь.

— И как хорошо, что это кино закончилось хорошо.

— Да. Это самое главное.