Обзор книжных новинок зимы: про художниц, Средневековье, папу римского, Японию и старость

Три месяца зимы в Петербурге остались позади. Впереди еще полтора, от мороза в марте и снега в апреле никто нас не спасет, однако промежуточные итоги всегда вселяют надежду, особенно итоги книжные: культура еще жива, скоро она появится из-под снега, стряхнет с себя оттаявшие окурки и явится на Петербургский книжный салон (даты, кстати, уже объявили: с 21 по 24 мая).

И вот несколько книг, все достойнейшие, которые вышли этой зимой. Многие из них — настоящие события в истории литературы. Так, в декабре независимый книжный «Желтый двор» подготовил и издал шедевр отечественной японистики, которым восхищались Горький и Шкловский, в январе впервые был переведен на русский язык один из трудов Симоны де Бовуар, а в феврале — напечатан роман писателя и режиссера Паоло Соррентино о Папе Пии ХIII.

Симона де Бовуар — одна из главных французских философов ХХ века, крупнейший теоретик феминизма, писательница. На русском языке больше всего известна ее книга «Второй пол» — основополагающий классический труд о неравенстве мужчин и женщин в патриархальном обществе.

«Старость» написана в 1970 году, через двадцать лет после «Второго пола» и исследует старость как культурный феномен. В предисловии де Бовуар сопоставляет отношение к старости с отношением к смерти и приходит к выводу, что в современных ей Франции и США разговоры о смерти в публичном пространстве довольно сильно табуированы, а тема старости — не то чтобы запретна, но считается очень неудобной и почти неприличной.

«Зачем вы говорите о старости, вы еще молоды», — с возмущением цитирует де Бовуар реакцию своего окружения на замысел этой книги и призывает наконец перестать прятать от общества стариков и вытеснять старость из поля обсуждения. К сожалению, этот труд продолжает оставаться остро актуальным и в России 2026 года.

Устарели только некоторые тезисы: например, де Бовуар отмечала, как закрываются для стариков пути политического активизма и как становится немыслимой фигура политика старше пятидесяти, а сейчас ситуация обратная — исследователи отмечают повышение среднего возраста политиков. Но стыдиться старости при этом мы как общество, что парадоксально, пока не перестали.

Ноа Чарни — специалист по искусству эпохи Возрождения и популяризатор искусства. Он посвящает эту книгу всем женщинам своей семьи и обращает внимание на то, что вырос в традиции западноевропейского искусства, поэтому мало знает, допустим, о художницах Востока, не говоря уже даже о русских художницах. Хотя Наталью Гончарову упоминает.

Российские издатели отчасти компенсировали это подробным предисловием, где назвали десятки имен, которые нашему читателю в силу контекста ближе. Учитывая, что Чарни сам принципиально отказывается от академической отстраненности и от претензий на объективность, сразу обозначая свои слепые зоны, это дополняющее предисловие выглядит уместным.

Эта книга — с одной стороны, биографический справочник по художницам с древнейших времен до наших дней, а с другой — полемичное культурологическое эссе. Чарни часто упоминает книгу «Почему не было великих художниц?» Линды Нохлин, но не как опорный документ, а как мишень для контраргументов. Да, — говорит Чарни, — у женщины не было доступа в мастерскую художника из-за издержек цеховой системы в эпоху Возрождения, но во-первых, были исключения, а во-вторых, нельзя распространять эту модель на все эпохи и ситуации.

Почему великих художниц не было? Вопрос неверный. Были. Правильнее было бы спросить, почему великие художницы прошлого творили анонимно и когда эта ситуация начала меняться?

В англоязычной среде примерно с середины ХХ века хорошо прижился термин book journalism. Сразу хочется перевести как «книжная журналистика». Но у этого феномена с книжными обзорами мало общего. Это скорее «журналистика как книга». Чтобы описать личность или феномен, журналист становится писателем: придумывает персонажей, конструирует сюжет.

В основе — реальное историческое событие или проблема, и чтобы показать их, есть два пути. Первый — написать огромный труд с кучей данных, с выдержками из архивов, с кадрами из хроник. Второй — превратить этот массив данных в роман. У первого пути есть один очень существенный недостаток, и он совсем не в том, что массивы данных читать скучно. Нет, списки жертв катастроф, например, читать скорее страшно. Дело в другом: далеко не каждый читатель обладает навыками, чтобы интерпретировать большой объем фактов и статистических данных, как бы безупречно они ни были собраны. Обычные люди не умеют правильно читать списки и графики.

Так и появились в литературе люди вроде Джоан Дидион или Гэя Тализа. Их формат — развернутые эссе, похожие больше на рассказы, чем на репортажи. Объект их интереса — сложные социальные и культурные феномены. Тализ известен своим интервью «Фрэнк Синатра простудился», где нет голоса самого Синатры, только свидетельства о нем людей, которые с ним соприкасались в быту, не на концертах или пресс-завтраках: гардеробщика, шофера, бармена. У Дидион в «Играй при любом раскладе» система почти та же — она подбирается к своей героине, работнице шоу-бизнеса, с непарадной стороны и показывает тяжелую работу ради успеха, а потом сокрушительное выгорание. Но в отличие от Синатры у Тализа, Мэрайя у Дидион — не конкретная звезда, а собирательный образ, конструкт из нескольких актрис с биографиями, более-менее типичными для их круга и эпохи.

Звезда шоу-бизнеса живет по инерции, «играет при любом раскладе», потому что смахнуть фишки со стола не может. Не пора ли изменить игру? — это может спросить читатель у самого себя, потому что автор, хороший «книжник-журналист» вроде Дидион, в лоб такие вопросы не задает, а прячет в своем высокохудожественном тексте.

Сериал «Молодой папа» стал ярким событием в мире кино, вывел режиссера Соррентино к массовому зрителю, прибавил популярности (и денег) ватиканскому стилисту Сорчинелли и сделал прекрасную рекламу католицизму в целом. Но сначала была задумана эта книга, потому что Соррентино часто разрабатывает на бумаге то, что потом воплотит на экране.

Неправильно было бы сказать, что его книги — черновики его фильмов, или наоборот, попытка досказать то, что на экран не поместилось. Нет, Соррентино, хорошо осознавая ограничения разных форм творчества, развивает одну и ту же мысль в разных формах. Убежденный католик, он не боится иронизировать над слабостями служителей церкви, любит замечать живое за ритуальным и много думает над тем, что именно человеку может дать религия. Начало этих мыслей видно еще задолго до «Молодого папы» — в «Величайшей красоте», в образе святой монахини, который сначала кажется карикатурным, а потом внезапно обнаруживает мистическую глубину.

В общем, эта книга — не гид по сериалу и не дополнительный материал к нему, а отдельный вариант развития мысли «Папа Римский может оказаться верующим человеком в первую очередь, и только потом — политической фигурой».

Умирать в Средневековье было намного веселее, чем сейчас. Во-первых, принято было верить, что выбрал веру правильно и непременно попадешь в рай. Во-вторых, легче было увидеть, как умирает кто-то другой, и примерно прикинуть, чего ждать. В-третьих, о смерти говорили почти всюду и куда более свободно, чем мы говорим сейчас, и было даже целое искусство правильно подготовиться к переходу в мир иной, которое называлось ars moriendi, или искусством умирания.

Для научного сотрудника Выборгского замка, историка, преподавателя и христианина Игоря Лужецкого Средневековье всегда было не только объектом изучения, но и философской тренировочной моделью: как думали люди тогда и что изменилось сейчас? Как мы применяем сохранившиеся с тех времен философские установки? Как для современного человека выглядят некоторые безусловные истины Средневековья, и так ли на самом деле были безумны и причудливы некоторые средневековые практики, как нам кажется на первый взгляд?

Мы, современные горожане, больше не сбегаемся на площадь смотреть на публичные казни, живем вроде дольше, преждевременно погибаем реже, а вот тревожимся по поводу смерти и всего, что с ней связано, намного больше. Такие исследования, как «Смерть в Средневековье», могут стать для нас поводом поговорить о том, как мы умираем сегодня, чего на самом деле боимся, и поводом высказать неоформленную тревогу, чтобы ей противостоять. Дуб — дерево, наша родина — Россия, смерть неизбежна, а о неизбежных вещах можно и нужно говорить часто и по-разному. Тогда они меньше пугают.

Роман Ким — кореец, который родился во Владивостоке, учился в Японии и был советским шпионом, а позже — автором невероятно популярных в СССР шпионских романов. Эта книга не имеет ничего общего со шпионским романом, но будет очень интересна всем, кто интересуется японистикой.

«Три дома напротив соседних два» — это литературоведческое эссе Кима, где он злится на современных ему классиков типа Нагаи Кафу или Рюноскэ Акутагавы за оторванность от мира, за изоляцию и бессюжетность. Ким видит литературного мэтра двадцатых годов таким князем-даймё, который сидит в своем высоком замке безвылазно и за цветущими лепестками своего сада ничего подлинно интересного в мире не замечает. Токио на две трети сгорает после землетрясения в Канто — мэтры пишут, как некий господин переспал с женой соседа. Социальные потрясения, цензурные ограничения, цунами событий — а этим все нипочем, пишут свою эгобеллетристику и наслаждаются ею, а молодых писателей заставляют колоть дрова и выносить мусор.

Ким прямо-таки сгорает от бешенства и придумывает для всей этой чуждой ему лживой безмятежности термин «три-дома- напротив-соседних-два-литература», чтобы подчеркнуть, какой маленький, сам в себе запертый квартальчик образует это сообщество мэтров. И несмотря на все свое политическое бешенство, Ким был, возможно, первым, кто перевел на русский Акутагаву.

Зачем нам это сейчас? Ну, во-первых, нам до сих пор особо негде почитать про японскую литературу конца ХIХ — начала ХХ века. Критика Кима до сих пор единственная в своем роде, подробной истории японской литературы, с хотя бы минимальным погружением в контекст — кто кому друг, кто оппонент, кто чей идейный наследник, — у нас так до сих пор и нет, так что яркая и пристрастная публицистика Кима до сих пор полезна хотя бы тем, что называет имена, которые теперь мы можем хотя бы погуглить, а без него просто никогда не узнали бы. Во-вторых, очень интересно наблюдать, насколько человеку было небезразлично искусство политического врага. В-третьих, это все еще образец очень качественной публицистики — ненависть к японским политикам у Кима соседствует с живым и горячим интересом к японской культуре в принципе. Он там вырос, он туда подкладывал бомбы, он осознает и использует свою связь с японской культурой, свои глубокие знания о ней.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»