Хотят ли шаха иранцы? Почему протесты, начавшиеся на базаре, продолжились лозунгами против аятолл, объясняет ирановед Кожанов

Протесты в Иране подавляются, Дональд Трамп поддерживает улицу и призывает продолжать сопротивление, нагнетает — «помощь в пути». Уиткофф «тайно» встречается с наследным принцем Ирана Реза Пехлеви и обещает встречу иранскому министру Аббасу Аракчи. Правительство Ирана 14 января обращается в СБ ООН, обвиняет США и Израиль во вмешательстве в дела государства и заявляет, что протесты почти подавлены. В тот же день появляются сообщения о более чем 600 демонстрациях в 31 провинции страны.

Иранцы и правда хотят свергнуть режим аятолл и ждут возвращения шаха? О том, что происходит в Иране, «Фонтанка» спросила Николая Кожанова, доцента Центра изучения стран Персидского залива Катарского университета.

— Николай Александрович, как назвать то, что происходит в Иране, — бунт, восстание, революция, попытка госпереворота?

— Пока, наверное, рано давать какие-то окончательные формулировки. Но в целом ясно, что мы видим очередной всплеск протестов — для Ирана это, увы, не что-то новое. Протесты там происходят регулярно, и их причины известны: затяжной внутриполитический и экономический кризис, который к тому же серьёзно усугубляется санкциями. При этом нынешняя волна протестов выглядит заметно иначе. Она вышла на новый уровень — расширилась география выступлений, в них вовлечено гораздо больше социальных групп, чем раньше. И ещё один важный момент: отчётливо проявляется антиисламский, или, если точнее, антирелигиозно-политический мотив. Речь — о протесте не против ислама как веры — это очень важно подчеркнуть, — а о неприятии ислама как политической идеологии, которая лежит в основе существующей системы власти в Иране.

— Лозунги «Смерть аятолле», «Да здравствует шах» вписываются в вашу трактовку — шах, как известно, ассоциируется со светским государством, которым был Иран до 1979 года.

— Надо учитывать страновую специфику. Иран — мусульманская страна, и ислам для неё гораздо больше, чем просто религия. Это часть культуры, часть повседневных верований, часть самоидентификации общества. Но одновременно — это и часть государственной идеологии, на которой выстроен существующий политический строй.

Исламская Республика Иран основана на принципе «велаят-е факих» («правление исламского правоведа»), по которому высшая политическая и духовная власть в государстве принадлежит исламскому богослову, который считается самым компетентным в толковании исламского права. Он должен управлять государством условно «до судного дня». На практике это означает, что в Иране ключевое слово в вопросах власти остаётся за Верховным лидером, религиозным авторитетом (пусть и формально единожды выборным), стоящим над остальными институтами власти. По сути, это попытка построить государство на основе религии, которая исторически формировалась не только как система веры, но и как государствообразующий проект. Вспомним, что ислам изначально возник не просто как религиозное учение, но и как основа для построения государства.

Однако в реалиях ХХ и XXI века эта модель исламского государства, опирающаяся на определённые социальные и экономические принципы, работает, мягко говоря, со сбоями. Она оказалась неспособной отвечать на ключевые запросы общества, особенно в условиях жёстких санкций, и вскрыла внутренние экономические и политические противоречия. Например, гегемонистская роль исламского права в регулировании финансовой системы страны откровенно тормозит развитие иранской экономики.

Именно против этого и выступают протестующие. Отсюда и такие радикальные символические действия, как поджоги мечетей. Для них это не религиозный акт и не нападение на веру. Это политический жест. В их восприятии мечети — не столько места культа, сколько элементы правящей системы, центры провластной политической жизни. Там, к слову, проходят и выборы. В этом смысле такие действия можно сравнить со сносом памятников шаху в 1979 году, которые воспринимались как символы режима, а не исторические или культурные памятники.

— Перед Новым годом протесты начались с базара. Торговцы были возмущены обесцениванием местной валюты — реала, инфляцией, спровоцированных войной с Израилем. Но все это, можно сказать, длится уже 40 лет, этот резкий всплеск не кажется вам кем-то срежиссированным?

— Не надо искать черную кошку в черной комнате, ее там нет.

Иран, живущий под 40-летними санкциями, это миф, созданный российской пропагандой. Санкционный режим никогда не применялся к этой стране постоянно с одинаковой силой. Реальные санкции, которые стали душить иранскую экономику и вводить ее в состояние кризиса, фактически были введены в 2010 году и существовали с перерывом на 2015–2018 годы, когда Ирану дали определенные послабления. Более того, после 2020 года на иранскую торговлю нефтью часто закрывают глаза: да, торгуют неофициально, с большими скидками, имея проблемы с возвратом полученной прибыли, но в объемах, периодически близких к досанкционным. По ряду причин убирать иранскую нефть с рынка полностью сейчас никто не заинтересован да и не может. Эффективность санкций проявляется в другом — Иран не в состоянии развивать и обновлять свою производственную базу. Нет доступа к технологиям и инвестициям.

Кроме того, в стране была создана очень специфическая экономическая система — социально ориентированная, настроенная на то, чтобы покупать лояльность населения за счет предоставления дешевых услуг, поддержания низких цен на энергоресурсы и насыщения рынка по возможности дешевыми потребительскими товарами. При этом на бюджет возлагалось колоссальное бремя, которое росло из года в год, съедая нефтяные прибыли, и в итоге оно стало непосильным. Нужны были реформы, но руководство страны оправданно боялось, что произойдет социальный взрыв, и до последнего их оттягивало. Последний раз — в 2019 году — попытка реформирования системы субсидий, увеличение цен на топливо вызвали существенные протесты.

Сейчас Иран загнан в такой тупик, что преобразование экономики стало неизбежным. Начали с частичной девальвации реала, готовились, насколько я понимаю, к увеличению цен на топливо и пересмотру налоговой политики. Но одной девальвации хватило, чтобы вызвать раздражение у населения. Оно устало от тяжелых экономических условий и социальных ограничений. Власти явно перестали выполнять обязательства по эффективной заботе о малоимущих слоях населения. Усталость накапливалась и количество перешло в качество.

— Лозунг «Да здравствует шах» все равно удивляет. Потому что протестует в основном молодежь — она шаха в глаза не видела. Можно ли назвать это ностальгией по монархии?

— То, что протестует молодежь, неудивительно, потому что самый высокий уровень безработицы как раз среди молодого населения. Заявленные 10-12 % безработицы, мягко говоря, не соответствуют реальности. Ее уровень намного выше, а если говорить о молодых — до 30 — 35 лет, то, по разным оценкам, среди них безработица достигает 50 %. И все равно, речь не идет о восстановлении монархии. Здесь речь именно о требовании, скажем так, светского государства или государства, которое хотя бы не вводило социальные ограничения по каким-то религиозным соображениям. Это стремление не к восстановлению монархии, а к сокращению роли политического ислама в жизни и политике. Лозунги про шаха возникли исключительно в противовес режиму аятолл. По большому счету речь идет больше об исключении слова «исламский» из названия Ирана. О том, чтобы он просто стал Республикой Иран.

Поэтому даже аналитики — сторонники режима говорят, что нынешние протесты окончательно закрепляют кризис легитимности нынешней власти. И, похоже, изменения рано или поздно произойдут.

— А если представить, что шах и его сторонники вернутся с Запада? Скажут: вот они мы — приехали возглавить ваши протесты.

— Эти люди уехали из страны давно, многие из них неплохо интегрировались на Западе и связь с реальным Ираном потеряли…

— Зачем тогда объявляет себя лидером протеста сын последнего шаха Пехлеви?

— Ну почему бы не поставить себя на место лидера, который готов повести к светлому будущему страну? Думаю, здесь есть и желание получить политический пиар, и желание попробовать: а вдруг получится. Он же ничего не теряет. Более того, в рекомендациях, которые он дал протестующим, есть практическая польза, хотя они уже были изложены одним известным революционером еще в начале ХХ века и стали классикой. И да, Пехлеви используют как символ, однако на деле реставрацию монархии представить сложно. Но никогда не говори «никогда» — в Иране все бывает возможным.

Я не раз общался с людьми, которые бывали в Иране и со стороны Запада, и со стороны Советского Союза в годы, предшествующие Исламской революции. Независимо от своих убеждений, они честно говорили, что вплоть до 1978 года словосочетание «Исламская Республика Иран» воспринималось как глупая шутка. Но, как видите, в результате событий 1978–1979 годов возник режим, который просуществовал уже более 40 лет и отступать пока не собирается.

— У этого протеста есть кошелек? Не просто так ведь люди уже две недели проводят на улицах — жгут банки и мечети, рискуют попасть в тюрьму — объявлено, что их ждет смертная казнь за участие в погромах.

— Мы живем во времена, когда информационная война — неотделимая часть наших реалий. События в Иране оценивать сейчас сложно. Интернет отключен, простой человек просто так из Ирана ничего не отправит — ни видеоролик, ни смс. А тот, кто отправит — либо сторонник режима, либо антирежимный человек с соответствующими подготовкой и возможностями.

Когда можно было войти в интернет, иранцы смотрели, например, ролики, где люди на хорошем персидском языке объясняют им, как вести себя в случае арестов с полицией, что делать, чтобы в лучшем случае попасть на эквивалент российских 15 суток, а не загреметь под суд за терроризм. Явно кто-то подсказывает. Но финансирования, ресурсной поддержки, скорее всего, нет. Хотя бы потому, что, во-первых, революция — это всегда внутренний продукт, миф о пломбированном вагоне с золотом, конечно, красивый, но на практике не работает. Во-вторых, иранский правящий режим десятилетиями эффективно и скрупулезно зачищал несистемную оппозицию.

То, что мы сейчас видим, действительно массовое выступление, пусть и не настолько массовое, как в 2009 году. Поступающая информация очень специфична, но тем не менее ясно — движение разрозненное, у него нет единого центра.

— В этом его слабость, а в чём сила?

— Сила в том, что движение, у которого нет единого центра управления, достаточно живуче. Этакая гидра. Уничтожение каких-то локальных лидеров не ведет к ослаблению движения. Оно может затихнуть, только когда народ устанет, — нужно и работать, и кормить семьи, и как бы умирать под пулями режима далеко не все готовы. Но хоть власти и объявили, что «мятеж» подавлен, он еще не затих.

— Не останавливают ни гибель людей, ни аресты? На Западе называют от 12 000 до 20 000 погибших, иранские власти — около 2 000, десятки тысяч арестованных.

— А знаем ли мы точно, откуда эти цифры? Мы имеем дело с восточной страной, а там любят небылицы: где было три, окажется тридцать, где был раненый палец, расскажут про отрубленную голову. К информации с обеих сторон надо подходить очень осторожно, опираться на ту, что можно доказать и идентифицировать. Пока что мы знаем одно — есть свидетельства гибели людей с обеих сторон и они не единичны.

В прошлые годы применение силы для подавления протестов помогало. Здесь налажена работа с ними. Она всегда строилась на принципе «найди и уничтожь самых буйных, с кем договориться невозможно, и попробуй успокоить и договориться с условным болотом — теми, кто за ними шел». При этом у иранских властей всегда работал и принцип «кнута и пряника». С одной стороны, могли действовать жестко и агрессивно, но по мере утихания протестов все-таки проводили определенную аналитическую работу и где-то шли на уступки. То есть имитация диалога была.

— Люди на улицах воодушевляются угрозами Трампа начать бомбежки, если расстрелы протестующих продолжатся. Американский президент недвусмысленно обещает им поддержку. Как вы думаете, США действительно начнут бомбить Иран? После Венесуэлы вопрос не праздный.

— Неблагодарная тема — предсказывать будущее. Думаю, что определённый соблазн у США есть. Другое дело, что в такой ситуации надо учитывать международную обстановку в целом и возможную реакцию региона. Я не специалист по Венесуэле, но считаю, что сложно сравнивать ее с Ираном. В Южной Америке большинство стран считали режим Мадуро нелегитимным. А один из лозунгов соседей Ирана по Персидскому заливу: «Пусть будет окровавленный слабый Иран, но тот, с которым мы знаем, как взаимодействовать, нежели что-то нестабильное или что-то новое, которое не обязательно будет добрым и демократичным».

— Пока в США думают — не вписаться ли в иранское внутреннее противостояние, в начале недели министр иностранных дел Ирана Аббас Аракчи позвонил в Америку — намечена встреча с Уиткоффом на ближайшие дни. Правда, как сообщили СМИ, спецпосланник Белого дома 14 января встретился с Резой Пехлеви. Может этот накал сподвигнет Иран на обсуждение своей ядерной программы?

— Это новые элементы в этой головоломке. Только не думаю, что они приведут к спаду внутреннего протеста. Он может подогреваться и снаружи, но вызван-то внутрииранскими проблемами. Хотя в переговорах могла бы появиться возможность для какой-то разрядки — обозначения неких красных линий между США и Ираном в регионе, для этакого холодного мира. А до очередного соглашения по ядерной программе сильно далеко.

— Со стороны Израиля идут разные сигналы. Там готовы к продолжению 12-дневной войны?

— Не могу судить о намерениях Израиля. Но в нем до 7 октября существовала уверенность в том, что лучше взаимодействовать с тем Ираном, который знаком, нежели с чем-то новым, что может появиться в результате свержения режима. Потом многое, если не все, изменилось. В июне удар по Ирану был существенным, но давайте будем честными, иранцы смогли огрызнуться. И не факт, что у них не осталось чего-нибудь, чем они могли бы еще удивить регион.

Сам Иран не хочет сейчас воевать, и особенно нападать. Он оказался в очень невыгодной ситуации. В повестке ключевой вопрос — кто наследует нынешнему верховному лидеру. То есть как будет выглядеть политическая система после смерти или ухода Хаменеи. Значит, нужна внутренняя стабильность и более-менее внешнее спокойствие. А нет ни того, ни другого. Последнее, что осталось сделать для приближения часа судного дня, — затеять небольшую войнушку.

— Что все это означает для России?

— Пока ничего хорошего. Если коротко, Москва не заинтересована в возникновении любых факторов, отвлекающих ее от ситуации на Украине. А они то и дело возникают — падение режима Асада в Сирии, венесуэльские события. Разрушается система, в которой Россия пыталась возводить свои конструкты. Дестабилизация Ирана или смена политического курса в ее результате глобально не в интересах России.

Для нас это возникновение еще одной точки нестабильности. Не стоит забывать и о той роли, которую Иран играет в транспортных связях Москвы с внешним миром, а также, пусть и непростом, но все же политическом взаимодействии. Если же будет попытка выйти на какие-то договоренности с США, то и дистанцирование Ирана от России по итогам ее успеха нельзя исключать. Впрочем, сейчас это маловероятный сценарий.

Ирина Багликова, «Фонтанка.ру»