По святым гоп-местам

В шестидесятые годы с рифмы поэта Андрея Вознесенского страна скандировала: «В Политехнический! В Политехнический! Милиционеры свистят панически, кому там хнычется?!» Было время оттепели – воспрянувших после Сталина советских интеллектуалов. Если бы они создали религию, то именно актовый зал Политехнического института Петербурга надо было превратить в святилище.

А в двадцатые годы в этой же просторной аудитории собиралась пролетарская молодежь, важные большевики.

Начнем экскурсию со вступительных слов когда-то стоявшего на трибуне в Политехе ведущего: «Товарищи и граждане, сегодняшний диспут, посвященный вопросу о борьбе с хулиганством, объявляется открытым». Шел 1926 год. Новая власть крушила старое и устанавливала памятники своим богам. В 1926 году на самом безлюдном уголке города – на побережье острова Голодая у Финского залива - встал обелиск декабристам. Вскоре пространство за рекой Смоленкой, что отделяет его от Васильевского, назвали островом Декабристов. Улицы назвали Одоевскими, Каховскими – именами тех, кто вышел в 1825 году на Сенатскую площадь. А возле черного обелиска начала собираться «голодаевская» шпана.
Слова «хулиган», «шпана», «гопник» стали для страны больше, чем слова. Манерой существования. Все же в наш пантеон Политехнический не входит.

Именно тогда, в 1926 году ленинградская «Красная газета» начала публиковать материалы о разгуле шпаны. Заголовки кричали: «Уничтожить гнезда хулиганов», «Разгул надо обуздать». Печатались и первые карты очагов шпаны.

И, конечно, восклицательным знаком стоит Лиговка. «Новая выходка лиговских хулиганов» - привычный заход для партийной прессы тех времен.

Именно с Лиговского проспекта началось победное шествие гопников по необъятной коммунистической империи. Именно здесь родилось слово ГОП.

Верой в сверхъестественное это не стало, но и сегодня в Петербурге есть ряд мест, которые мы в ностальгическую шутку можем назвать святыми. Прогулки к ним не будут утомительны. Да и вообще, - любая подледная история увлекательней официально туристической. Здесь царили живые человеческие страсти. Был принят этикет, установлены понятия уличной чести. Не то что высокие амбиции дворцовых земнобогов.

Храм озорства

Не самым красивым, но уж точно, одним из самых здоровенных зданий в Петербурге является гостиница «Октябрьская» напротив Московского вокзала. До революции в 1917 году это была гостиница «Знаменская» напротив Николаевского вокзала. Здесь сразу после Октябрьской Социалистической революции и было организовано Городское общежитие пролетариата. Сокращенно – ГОП.

Бедноту, босяков, рвань, беспризорников селили в номера, таким образом, сконцентрировав деклассированный элемент в одном месте. Контроль был утерян мгновенно. Бесконечные коридоры отеля стали самостоятельной республикой. Постояльцы, будто черкесы с гор, совершали вылазки в соседние микрорайоны. Вскоре их влияние раскинулось на весь Лиговский проспект. Власть еще считала их своими – теми, кто грабит награбленное. В 20-х годах на Лиговке даже появился официальный Союз советских хулиганов. Истинные лозунги нового цвета молодежи были доходчивы: «Днем шубки – ваши, ночью – наши».

Если взглянуть на статью «хулиганство» первого уголовного кодекса страны Советов, станет смешно. Там было указано, - «озорные действия, выражающиеся в неуважении к обществу».

Романтические очки были вскоре сбиты с носа коммунистов. Оравы стали грабить и насиловать рабочий люд. Органы опомнились, но было поздно. Это был уже не отдельно стоявший дом, а стиль жизни, растекшийся по городу, а потом по стране. Дым после выстрела с крейсера «Аврора».

Сегодня это частный отель в три звезды. Но зайти туда в кафе нужно. Съесть пирожное и оглядеться с чего начиналась Родина гопников.

Решетка плача

По этой же стороне Лиговского проспекта вы идете от дома 10 до дома 62. Лиговка и сегодня шумная, сумбурная, местами до сих пор опасная. Вдруг вы увидите чудесную решетку и ворота в садик. Будто из сказки. А детские сказки, как правило, страшные. Особенно русские. Если вы слышали когда-нибудь о Бабе Яге, то, скорее всего, вход на ее приусадебный участок выглядел именно так. Название этого места легкое - Сан-Галли.

Просто запомните, что так назывался до Революции известный завод чугунного литья.

В истории гопников эту сталь смело можно назвать решеткой плача. Здесь собиралась самая жуткая шпана в начале 20-х годов, здесь они совершали дикие преступления, в этом микрорайоне их арестовывали. Многие были расстреляны. И стали мучениками в рядах своей паствы.

Звали эту уличную банду «чубаровцами». По названию Чубаровского переулка.

Войдите в сквер. Ничего особенного: гуляют мамаши с детьми, спит бездомный, пенсионеры играют в городки. Пройдите насквозь, выйдите на Транспортный, а когда-то Чубаровский переулок.

Когда возвратитесь на Лиговку вновь, прикоснитесь плечом к чугунной ограде. Автора этой зарисовки в семидесятые как-то остановили рядом с садиком. Местные пацаны, обратив внимание на кепку и наглую походку, поинтересовались: «Чубаровец?» Они стояли, вальяжно привалясь спинами к решетке. Не ведая того, продолжали гордо хранить традицию. Если христианин крестится, чтобы убедить спорщика, то они, молча, стильно сплевывали через зуб. Что являлось своеобразной клятвой.

Сегодня игра закончилась. Игрушки на антресолях памяти. Ни мушкетеры, ни гвардейцы кардинала подростков больше не интересуют.

Центра.net

Конечно, весь Петербург утыкан историей, в том числе и хулиганской. Каждый двор помнит своих микрогероев. Но в центре культовых мест у гопников нет. Центровая шпана – дело редкое. Если и была, то в серьезных драках на праздничных салютах самостоятельно не выступала. С соседних районов на Центр тоже не набегали. Неудобно: много милиции, освещенные улицы. Молодежь там больше смотрела в сторону фарцовки. Не отобрать, а обменять. Не фарт, а расчет. Не куш, а выгода. И поговорки другие. «Получишь долю – с Барклай де Толли» - искрили центровые возле памятника генералу у Казанского собора.

Со своей колокольни коммунисты верно считали таких намного опасней, чем уличных хулиганов. Именно Галерка – святое место для спекулянтов, для тех, кто уже познал магию джинсов «Вранглер». Настоящая ленинградская шпана говорила: «В Бога верить стремно». А центровые могли расшифровать — диссидент.

Страшно подумать, но подростки на Невском увлекались даже джазом. Безликий руководитель Ленинграда Жданов, именем которого был назван Университет, указывал: «Саксофон страшнее ножа».

В общем, территория других людей.

Но Советы проморгали. Галереи Гостиного двора на Невском проспекте победили площадь Пролетарской Диктатуры, где стоит Смольный – символ Красной Революции.

Остался бизнес и ничего личного.

Школа Блока

В доме 37 по Большому проспекту на Петроградской стороне сегодня стоит обычный отель. Еще недавно это было учебное заведение. Его репутация простиралась во всех отношениях. До революции это была добротная Введенская гимназия и здесь учился Блок. После Революции в литейном училище готовили мастерству Сергея Васильева – режиссера фильма всех народов «Чапаев». В 50-е в этих стенах проходил производственную практику будущий символ СССР – Юрий Гагарин. А настоящая слава пришла, как и предрекал Блок в поэме «Двенадцать».

«В зубах цигарка, примят картуз» - образ нового человека, выведенный им в громком поэтическом манифесте. Кстати, как известно, революционный шаг там возглавляет Христос.

До начала девяностых здесь находилось профессиональное техническое училище №26. Или как называли тогда эти заведения – путяга. ПТУ – аббревиатура-опасность, как утюг в кулаке. Интеллигенция боялась этих трех букв чуть меньше чем КГБ.

ПТУ гремело. Это можно было бы назвать бандой №26 и снять Люку Бессону боевик.

Их знали все. Даже в новостройках, воспринимавшихся петроградскими и василеостровскими парнями за деревни.

«С 26-ой путяги», - звучало как из касты брахманов. Их опасалась даже гаванская шпана. От их удара, ботинки слетали. Чтобы конкретней, то кастеты они делали из автомобильных рессор. Только тот, кто жил тогда и той жизнью, может случайно на улице обратить внимание на шрам прохожего и прошептать про себя так, как брызгали слюной тогда: «Рожа поломанная».

«Ко всему готовы, ничего не жаль», - это в «Двенадцати» Блок про них.

Сквер вздохов

Сильно помятый садик с тыла Академии художеств, что напротив сфинксов на Васильевском. Сквер звали «гадник». Наверняка не от слова «гад», а от глагола «гадить».

Здесь уличные ватаги собирались перед важным. Те, кто живут с первой по 21-ую линию Васильевского временно братались с «гаванскими». Показывали друг другу велосипедные цепи, предназначенные для воспитания чужих. Называли их хлестко – цепура. Потом шли за мост революционного героя лейтенанта Шмидта лупить Адмиралтейский район. Свалка начиналась на площади Труда. Там и разбегались от ментов. В плен попадешь – спросят как со взрослого. Сначала отлупят, а потом уж фамилию в книгу задержанных занесут.

Это можно назвать локальными крестовыми походами. Где самоутверждались в рубке. Была и такая форма антисоциального лифта. Да и поводы были всегда надуманы. Мол, у нашего часы сняли.

С Петроградскими же дрались реже. Их считали дальней родней. Все же тоже живут на острове. Там если попался, если тебя спросили, отчего ты дерзкий и ходишь по запретным местам, главное надо было найти общих знакомых.

Ты кого знаешь? – оклик часового. Правильное прозвище - пароль.

А потом вновь в «гаднике» засиживались допоздна с портвейном. Зализывали раны, вздыхали, но не ныли. В Советском Союзе и крепленые вина назывались странно: «Портвейн №72, портвейн №777». Порой пили перцовку, которая броню танковую разъедала. Иногда жидкость, что именовалась в магазинах «Солнцедаром». Ей хорошо было заборы красить.

И бренчали под гитару патриотические куплеты о Вьетнамской войне. Повествование велось от имени американского пилота с Фантома, проигравшего сражение нашему ассу на МИГе: «Отвечал мне тот раскосый, что командовал допросом: «Сбил тебя наш летчик Ли Си Цин». И никакого рвения к Джону Леннону. Коммунисты в Кремле это знали и кивали. Наверное, они думали, что в трудную политическую годину шпана станет штурмовыми отрядами.

Не стала. Как привел Горбачев перестройку, гопники, как волчата, набросились и на власть, и на кооператоров.

Временами на площади Труда получался конфуз – неожиданно на василеостровских налетала подмога с района Нарвской заставы. А это были уже лютые – «шкапинские» с улицы Шкапина. Их отцы делились на хороших – тех, кто пил, и плохих – тех, кто пил и бил.

Если бы уличная схватка была спортом, то именно оттуда вышли бы чемпионы мира. Это у всех – солдатские ремни, а у «шкапинских» в пряжку вливался кусок свинца. Все кулаком, а они пальцами в глаза. Все - за доску от забора, а те – горстью смеси в глаза. А смесь из перца с солью.

Присядьте на пыльный постамент гранитной колонны, торчащей в садике-гаднике. Вы почувствуете провинциальное спокойствие. Все мило и пристойно. Спешит студентка на пленер.

Если умеете свистеть в два пальца, сделайте это. Попробуйте вызвать духов. Прислушайтесь, как делают это гуроны, и из ниоткуда проплывет голос парня с Гавани: «Айда за мост – там адмиралтейским зубы жмут». После этого эхо заставит вас вздрогнуть.

Раздастся хохот-гогот.

Дунькин тупик

Кожевенная линия – старый фабричный бастион. Тут единственный дом на пересечении с Косой линией за номером 24. И это была общага. Когда-то построенная для заводских мастеров. До революции дом звали «Скопским дворцом», так как там жило много приезжих с Псковской губернии. Потом к месту прицепилось прозвище Дунькин тупик. Сюда даже милиция побаивалась соваться.

Там жили те, кого в умных книгах потом назовут – люмпены. Водились уголовники в розыске с татуировками: «Смерть легавым от ножа». Обычный рыболовный финский нож – финка, а сплелось для сердца русского в этом звуке много.
Там делали финки на заказ и толкали «гаванским». До сих пор у меня дома хранится эта классика. Рукоятка из кости, что говорит о штучности изделия, а вокруг наборные цветные кольца.

Фактически – религиозные мощи.

Над парадной в этом доме смело можно было повесить герб, где под голой полногрудой девкой в гусарском кивере должен быть девиз: «Заходи – не бойся, выходи – не плачь».

Символ тупика коммунизма.

Уж кто такая Дунька, не знал никто. А даже на хулиганской Петроградке их звали дунькиными бесами.

Место тихое. Линии со своими бесконечными проходными дворами уже закончились, а Гавань лежит сбоку – сюда не заглядывает. Точка невозврата.

Хулиганили до 18 лет. Потом армия. Новые песни. Не столько строем, сколько в совсем другом романтическом ключе: «А у десантника судьба порой коротка как рукопашный бой». При СССР служили все. Тех, кто уклонялся, демонстративно сажали. А после армии уже не до уличных банд.

Дунькин тупик – своего рода камень перед витязем: здесь останешься – пропадешь. А не пропадешь, так горя хватишь.

Так и произошло со многими. Владимир Высоцкий точно спел: «И вот ушли романтики из подворотен ворами». А дальше помните, что говорил в предыдущих текстах: «Этап, на колени!»

Вот такие теплые воспоминания. Такие наши славянские корточки.

Так что настоящий диспут считается закрытым.

История ГОП-культуры в Петербурге:

«Славянские корточки» - явление само по себе, или Как появилось молодежное движение

SLAVSQUATMODA - О моде и антигламуре

Корточки в России – больше, чем squat, или Почему гопники сидят на корточках

Заповеди "Славянских корточек", или Кодекс чести ГОП-движения

«Славянские корточки» в стиле GOP - о фильмах, книгах и музыке

Новые тупые - о Джинсах и спортивных костюмах

Евгений Вышенков, Фонтанка.fi