Александр Боровский: «Критика потеряла драйв хорошей литературы» (фото)

Александр Боровский, заведующий отделом новейших течений Русского музея и один из самых авторитетных арт-критиков страны, только что отметил шестидесятилетие и выпустил новую, не совсем обычную книгу по истории искусств. В интервью «Фонтанке» он рассказал, какое отношение собаки имеют к искусству, что плохого в слове «дискурс», почему не стоит бояться Союза художников и какую книгу он собирается написать.

Вот уже больше двадцати лет Александр Давидович Боровский занимает ту же должность, что когда-то Николай Николаевич Пунин, – заведующего отделом новейших течений в Русском музее. За это время он открыл первую и пока лучшую в городе экспозицию современного искусства, «Музей Людвига в Русском музее», десятки выставок, написал несколько книг и сотни статей. Только что Боровский выпустил новую книгу с интригующим названием: «История искусства для собак».

- Что значит – «история искусства для собак»?

- Я придумал двух персонажей, одна такая аристократическая собака, символ династии некоего королевства, а другой - русский безродный пес, прижившийся в музее. И оба они путешествуют по Русскому музею. На них устраивают бесконечные облавы, а они беседуют об искусстве, о жизни и о власти. Я не снижаю уровень разговора абсолютно. Я пытаюсь сюжетно, лексически передать разницу между этими двумя собаками. И, конечно, я рассказываю про искусство. Поп-арт, концептуализм - все это глазами собак, которые понимают гораздо больше, для которых нет абстракции. Как говорит пес Рыжий: «Какая абстракция, я в темной комнате любого кота найду. Я всегда узнаю во всем сюжет». Такая веселая книжка, и я ей очень дорожу, это новый для меня поворот темы. Любой человек, который 30 лет в профессии, достигает автоматизма. Мне уже писать статьи о художниках достаточно просто, тем более, что художники у нас в последнее время предсказуемы.

- Какое собаки имеют отношение к искусству?

- Известно, что собака в русской литературе часто служит моторчиком для большого повествования, взять хоть того же Толстого. Обнаружилось, что и в живописи очень много явлений, связанных с собакой. На портрете царицы Марфы, жены брата Петра I, в руках у нее собачка. Несмотря на то, что это еще, в общем-то, парсуна, еще писать людей-то не научились, фантастика! Очень интересная у Брюллова история с собаками. У Кандинского, при всей его абстрактности, вдруг видишь собаку. Интереснейший сюжет с собаками предлагает нам тоталитарное искусство. И дальше я развиваю эту тему вплоть до Олега Кулика.

- Как вы пришли к такой довольно резкой смене жанра?

- Дело в том, что я не удовлетворен состоянием современной критики, как-то все пишут в основном о расстановке сил, соревнуются, кто главней. Терминология банальная: от «репрезентации» до «дискурса». Критика потеряла драйв хорошей литературы, который всегда был. Даже самый неудачливый критик прошлой эпохи, Стасов, который никогда не попадал в художника, тем не менее, был прекрасный литератор. Не говоря уже о Бенуа, о Пунине, о целой плеяде критиков, вплоть до 60-х годов. Сейчас критики и друг друга перестали читать. Даже в моем отделе раньше мы читали друг друга, обсуждали, а сейчас как-то потерялся интерес. Мне в художнике интересно мое мнение о нем, пусть это и не самый лучший художник. А назначение художников мне совершенно не интересно. Тратить жизнь на то, чтобы художник Пуськин занял положение Сенькина, мне не хочется. Тем более что все это мифические рейтинги... Поэтому я принципиально хотел вернуться к литературе. Мне давно Миша Трофименков подсказывал, что хватит писать только для художников.

- Раз уж вы сами затронули эту тему… Скажите, какое у вас ощущение от молодых искусствоведов? Вы видите кого-то, кто может прийти на смену вашему поколению?

- Я, честно говоря, не вижу смену. Вот девушка из Третьяковки, куратор молодых художников, серьезно пишет, что художник, назовем его Фиделькин, работает в феминистском дискурсе, а художник Пупкин напряженно работает в социальном дискурсе… И дальше что? Почему ты работаешь с молодыми, а не со старыми? Это что, тусовка? Об этом – ни слова. Я читаю много диссертаций, и уровень писания очень упал. Статьи в «Коммерсанте» пишутся абсолютно по одному лекалу – немножко хамства, немножко терминологии и снисходительный тон. На самом деле про художника автор часто ничего не слышал. Это читается, потому что влиятельна сама газета, а влиятельным-то должен быть критик. Покупали «Речь», потому что там был Бенуа, а не наоборот. Может быть, кто-то и есть, я ведь не всех знаю. Хорошо пишет вот Катя Деготь, когда хочет.

- Как вас самого занесло в современное искусство?

- Я, наверное, последний в моем поколении в этот поезд вошел, потому что знал язык и интересовался этим давно. Есть трагические искусствоведы, которые не смогли писать о современном искусстве, остались в семидесятниках. Мне как-то удалось устроиться с молодежью, сохранив то, что я знал лучше их: советское искусство. Союза художников все боялись как огня, а я прекрасно понимал, что там были художники гораздо более крупные, чем в андеграунде. Только невежественные люди думают, что тут были приспособленцы, а там святые. На самом деле все перемешано. Везде есть бездари и везде есть высокие художники. Вот у меня бэкграунд такой, и я от него не отказываюсь. В семидесятые годы было много запретов, но была установка понимать живопись, понимать качество рисования. Многие сейчас обращают внимание на философскую спекуляцию в искусстве, в хорошем смысле. Но они никогда не отличат хорошее исполнение от плохого, копию от оригинала. Есть качество мышления, но есть еще и качество исполнения.

- Не могу не задать вопрос про творческие планы…

- Если буду жив, то еще в этом году выпущу пару книг. Даже странно, что при таком количестве личной жизни, друзей и ресторанов и прочего я не перестаю писать. Одна из книг… не буду раскрывать, но будет что-то очень экстравагантное. Мне надоели классические жанры, хочется чего-то погорячее.

Мария Элькина, «Фонтанка.ру»