Рухнул украинский миф

Арест Юлии Тимошенко наводит на мысль о том, насколько сходными, в конечном счете, оказываются политические процессы в России, Украине и Беларуси. Помнится, в 90-е годы одним из вопросов, занимавших умы политизированной части интеллектуальной элиты Москвы и Петербурга, являлся вопрос об удивительных особенностях белорусского менталитета. Трудно было объяснить, почему в России и Украине установились сравнительно демократичные режимы, тогда как в Беларуси к власти пришел откровенно авторитарный лидер.

Причем не могли это толком объяснить как те, кто считал Лукашенко трагедией Беларуси, так и те, кто, наоборот, ставил его в пример Борису Ельцину.

Примерно с осени 2003 года (т.е. с того момента, когда был арестован Михаил Ходорковский) характер дискуссий российский интеллигенции несколько изменился. Никто из серьезных аналитиков больше не идеализировал установившийся в Москве политический режим. Соответственно, потерял актуальность вопрос об особенностях белорусского менталитета. Вместо этого возникла проблема трактовки менталитета украинского, который стал представляться образцом демократизма на фоне печальных событий, происходивших в Москве и Минске.

Особенно сильно стал обсуждаться украинский вопрос, когда в Киеве развернулась оранжевая революция. Демократически настроенная российская интеллигенция стала сильно идеализировать украинские события, забывая, что в Москве еще в августе 1991 года имела место весьма похожая история. Поскольку к середине нулевых в Москве от демократического настроя начала 90-х почти ничего уже не осталось, теория «сходства» двух революций оказалась у интеллектуалов не слишком популярна.

В то время «особый демократизм» украинского населения объяснялся, как правило, одним из трех способов.

Вариант первый. Украинцы в отличие от русских не являются имперской нацией. Им в большей степени свойственна склонность к свободе, тогда как в России слишком уж многие тоскуют по временам империи, когда СССР был одним из двух наиболее сильных в военном отношении государств мира, и это компенсировало многим житейские трудности, бедность, нехватку основных товаров.

Вариант второй. Дело не столько в том, является ли нация имперской, а в так называемом «расстоянии до Дюссельдорфа». Этим образным выражением принято было обозначать культурную близость той или иной страны к Европе. Считалось, что Украина к Европе ближе, чем Россия (в том числе и территориально), а потому она в большей мере заимствует оттуда демократические ценности.

Вариант третий. Особенность украинской политики состоит вообще не в культурной специфике, а в специфическом соотношении групп интересов. Украинская элита оказалась в отличие от российской и белорусской серьезно расколота. Киев не смог стать по примеру Москвы или Минска центром притяжения всех сил. Отдельные влиятельные группировки базировались в Донецке и в Днепропетровске. Особый мир представляет собой Западная Украина, которая и впрямь несколько ближе «к Дюссельдорфу», чем другие регионы бывшего СССР. Западная Украина более националистична и в этом смысле является прямой противоположностью Крыма, который долгое время являлся частью России.

Думается, что именно третий вариант объяснения различий между Россией, Украиной и Беларусью наиболее близок к действительности. Сложный механизм балансирования интересов различных регионов и группировок элиты обусловил то, что именно Украина долгое время оставалась более демократичной страной на постсоветском пространстве или, по крайней мере, имитировала демократичность. Говорить же о каком-то антиимперском менталитете Украины, порождающем антиавторитарные тенденции, довольно сложно, поскольку, согласно данной логике, подобным же антиимперским менталитетом должна была бы обладать Беларусь. Да и другие республики бывшего СССР также.

Относительная демократичность украинской политики держалась до тех пор, пока по тем или иным причинам сохранялась противоречивость интересов Киева, Донецка, Днепропетровска, Львова, Симферополя. Сегодня, похоже, политическая ситуация стала существенно иной, и это позволило Януковичу сделать Украину более похожей на Россию и Беларусь по авторитарности механизмов правления.

В принципе все постсоветские страны похоже друг на друга в смысле установления авторитаризма. Отличаются лишь более европейские страны Балтии, с одной стороны, и исламские государства, с другой. В последних режимы так же авторитарны, как в России, Украине, Беларуси, но там характер политического процесса осложняется противостоянием светского авторитаризма и исламизма.

В России, Украине и Беларуси начала 90-х существовал сильный спрос на эффективную экономическую модель, способную избавить людей от дефицитов. Такая модель всюду возникла, и, несмотря на многочисленные недостатки, она населением принята. Попыток вернуть советскую экономику нигде не предпринимается. Наоборот, Лукашенко со временем усиливает рыночный характер своей страны.

Но вот истинного спроса на демократию в начале 90-х не было в СССР нигде, кроме, возможно, стран Балтии. Отсюда – постепенный откат к авторитаризму. То, почему Беларусь оказалась лидером в этом откате, становится ясно, если мы перестанем сравнивать эту маленькую страну с Россией и Украиной, а сравним ее со средним российским регионом.

На региональном уровне авторитарные системы, при которых губернатор не допускает никакой оппозиции, сложились еще при Ельцине, что определялось в провинции отсутствием того узкого слоя европейски ориентированной интеллигенции, которая есть в Москве, Петербурге или Киеве. Провинциальный советский город Минск был гораздо больше похож на другие провинциальные советские города, чем на крупные культурные центры. Поэтому Лукашенко еще в середине 90-х смог добиться такого же сосредоточения власти в своих руках, которого добились и многие российские губернаторы.

Дмитрий Травин