Лев Рубинштейн в «Танцах»: Гербарий для одинокой гармони (фото)

В клубе «Танцы» дуэтом выступили живой классик русской словесности, московский поэт Лев Рубинштейн и петербургский композитор Борис Филановский. Занимались они чем-то странным: первый пел советские песни 30–40-х годов под аккомпанемент второго. Получилось поучительно.

В краткой преамбуле к концерту Лев Рубинштейн сообщил, что советский репертуар освоил давно, будет петь то, что впитано с молоком матери, пелось его родителями, транслировалось по никогда не выключавшемуся радио родной московской коммуналки. Чтобы окончательно настроить на ностальгический лад и без того дружелюбную публику, поэт-«песенник» подбавил тепла фразами о «мамином крепдешиновом платье» и «чувственном опыте», с которыми у него связаны произведения Блантера, Богословского etc. Публика растрогалась и приготовилась внимать. Вот только предуведомление оказалось обманкой – в каждой новой старой песне Рубинштейн все дальше уходил в противоположную от заявленного сочувственно-пассеистского вектора сторону.

Советские песенные стандарты («Одинокая гармонь», «Лизавета», «Прощайте, скалистые горы» и т.д., и т.п.) Рубинштейн поет как не родной. Сухо, поджаро, жилисто. Без всяких там сантиментов и задушевности. Так, как будто бы он не жил на одной шестой части суши. Как будто бы ему не принадлежит весь задекларированный в приветственном слове эмоциональный багаж. Как будто бы ему неведома не то что традиция исполнения этого репертуара, а даже его программный код. Похоже на русскую оперу, исполненную европейцем. Страшно далека она от народа: слова и ноты те же, музыка другая.

Лирическому герою советских песен неведома privacy. Насколько бы интимным ни было его частное высказывание, оно всегда оставалось публичным. Адресованное «тому парню», любимой девушке или родной улице, в подтексте оно было обращено всей «кипучей-могучей, никем не победимой». Рубинштейн своим чувствам к исполняемым песням не дает выплеснуться на поверхность. Спазматически сжимая микрофонную стойку, он держит их при себе. Вокальная кантилена упразднена. Интонационность заострена и выпрямлена, все острые углы подчеркнуты, лирическую экспрессию сковывает рубленая чеканная ритмика.

Песни 30–40-х Рубинштейн многократно исполнял с разными партнерами: от безвестных лабухов-клавишников – до квазибарочного ансамбля Opus-Posth Татьяны Гринденко. Дуэт с петербургским лидером новой волны русской академической музыки Борисом Филановским оказался едва ли не идеальным: оба в нем льют воду на одну и ту же мельницу. Синтезатор Casio, предоставленный аккомпаниатору «Танцами», – не Государственный русский народный оркестр им. Осипова и не Эстрадно-симфонический оркестр ЦТ и ВР п/у Юрия Силантьева: рояльный тембр звучит на нем бесчувственно, отклик на тактильные усилия нулевой, гармонии равнодушно погоняют друг друга.

Рассматривать рубинштейновские интерпретации в контексте всей обширной традиции новейших каверов советских песен – от Бориса Гребенщикова до Псоя Короленко – как-то даже и неловко. Уж слишком далек от нее Рубинштейн, уж слишком кардинально он остраняет первоисточники. Конечно, до переделок советских песен Леонида Десятникова из музыки к кинофильму «Москва» ему далеко. Но Десятников – композитор, и советские песни он именно что пересочинял. В сольно-вокальном жанре опыт Рубинштейна пока что остается самым радикальным. У него получилось почти дословно по Брехту: «Само собой разумеющееся в известной мере становится непонятным, но это делается лишь для того, чтобы оно стало более понятным».

В свое время Вячеслав Курицын (ныне, кстати, курирующий деятельность «Танцев») писал о том, что в текстах Рубинштейна не чувствуется авторства – литератор разговаривает на «чужих языках», фиксируя словесные выделения представителей разных социальных слоев. Тексты Рубинштейна, особенно те, что записаны на библиографических карточках в патентованном жанре картотеки, напоминают филологический гербарий – фразы и обрывки фраз с корнем вырваны из контекста бытования, засушены и подшиты. Ими можно любоваться в смысловом вакууме. По желанию домысливая объем, который за ними стоит. Вот и с советскими песнями получилось так же. Как выяснилось в ходе часового с небольшим выступления в «Танцах», на концертной эстраде поэт занимается примерно тем, чем и за письменным столом: московским концептуализмом.

Дмитрий Ренанский
«Фонтанка.ру»

Анонсы концертов, репортажи, рецензии и интервью с музыкантами читайте в рубрике «Музыка»