Bratushki
Производственная драма в действиях
рассказывает Евгений Вышенков
вместо предисловия
Тогда оказалось, что не все те люди, кто людьми назывались
В начале нового времени все казались людьми. Но оказалось, что не все ими были. Многие просто походили на людей, и как подвернулся удобный случай, так у них хвосты высунулись. А кто людьми действительно был, обкидывали себя крестным знамением, но не всем помогло. Не каждый выдержал испытания, и у них рога выросли.

Тогда они знали, что главный не тот, кто напротив, а тот, кто рядом. Большинство же из сохранивших человеческий облик перебили друг дружку. Все же они вымерли на своих условиях. А выжившие в той мясорубке порой вспоминают ту кашу.

Сегодня они перестали быть теми, кем мама пугает своего малыша. Потихоньку приноровились и теперь не боятся солнечного света. Добрыми им быть сложнее, и они стараются не верить, что так оно все и было.

Но порой они сами не понимают, как неведомая сила их подталкивает запрыгнуть на стол и жахнуть носком ботинка по лицу отвратительному собеседнику. Когда к ним неуважительно относятся на дороге, они даже не могут рассказать хаму, как легко сжечь его машину этим же вечером. Или вон, смотрите, — молодой чиновник вальяжно помахивает упитанными пальчиками, показывая им на дверь. А не в курсе, как неприятно втыкается ТТ в рот.

Но остались и те, кто реально тоскует по крови. Они уверены, что договорятся со Страшным судом. Эти, если доведется, еще сто лет красную жижу готовы хлебать, и не охнут.
действие первое
Когда вампиры были большими
Только в тесноте стаи знали, как Хайдера назвала его мама. Но и внутри никогда не жевали губами то пропавшее имя. Прозвище было идеальным. В нем давно ожила наркотическая тяга к убийствам. Да, подросли люди в то время, что частенько отправляли несогласных с ними на тот свет. Все же большинство это делало без любви.

Помню, один хирург сказал: «Если за дежурство хоть раз не подержу руки в чужом животе — сам не свой». Так и Хайдер. Без вкуса крови его корежило.

Ему было лет семь, а он уже придумал игру: встает детвора в кружок, один кричит: «На кого бог пошлет!» — и подбрасывает вверх кусок красного кирпича. При первой же забаве он надел на голову кепи с алюминиевой вставкой, заранее туда вшитой бабушкой. Бабуле он сказал — чтобы в школьной раздевалке не перепутать свою с чужой.
Хайдер
Последний год он каждую неделю переезжал с квартиры на квартиру вместе со своей табуреткой. Таскал с собой спортивную сумку с Калашом и парой ТТ, но табуретку не забывал. К ней он привязался трогательно. Наверное, так себя ведут мнительные поэты, считая, что муза благосклонна к их столу.

Этот кусок примитивной мебели он всегда ставил перед диваном, на котором спал. А своим людям все объяснял именно на ее поверхности.

— Помните, где подвал с фарфором? Там Гарика и исполняйте. Как сделаете — сразу к его коммерсу. Через ресторан пробежите к нему в кабинет, на двери кабинета плакат еще с голой девкой, там и валите, — спокойно объяснял Хайдер. При этом он чертил схему карандашом на листе бумаги, аккуратно положенном на ту табуретку.

Самого Хайдера стреляли уже дважды. И в тот день, как только он дал команду на Гарика, сразу слетел с лежбища. Пару раз уйдя под красный светофор для проверки, они добрались до очередной многоэтажки. Зашли в парадную и затолкались вчетвером в лифт. На последнем этаже, а он был выбран, так как оттуда шел выход на крышу, двери лифта начали расползаться. Парень, втиснувшийся в лифт последним, глупо улыбнулся, когда увидел двоих в масках. Он не успел выпасть. Пули двух Калашниковых вдавили его.

У убийц не было пары секунд подождать, пока дверцы раскроются полностью. Поэтому, как первые очереди прошили двери, так они и встали. Осталась только щелка в одну треть. И все шестьдесят патронов из двух магазинов выпускали внутрь уже сквозь преграду.

Долбеж был такой, что в соседней парадной работяга принял это за перфоратор.

Внутри лифта стало густо.

Поток стали не давал возможности лечь по-людски. Чуть дергаясь, их витые тела тряслись, как на опытном стенде при проверке прочности. Кровища и внутренности начали выпадать еще до конца казни. Бой оружия заглушал чавкающий звук при вхождении десятков пуль в тела.
Когда все прекратилось, настала невесомой красоты тишина.
Хайдер, свернувшийся в крохотный клубочек на полу, даже удивился, как ему комфортно.

Он сразу нырнул вниз, но за всю бойню глаз не закрывал. Подняться было тяжелее. Ладно все хлюпало и стекало, так ведь еще трое расслабленно повисли на его боку.

Выгреб, как из братской могилы.

Встав ногами на то, что осталось, он уперся черепом в потолок. Так и держал равновесие, упираясь кроссовками в мягкое. В этот момент он услышал глухое шуршание. Он знал по себе — это они сбросили стволы в мусоропровод и семенят по ступенькам вниз. Хайдер потужился и не смог распахнуть двери. Он вынул пистолет из-за куртки, обтер его своей кровавой майкой и засунул за чье-то мясо. Потом выдернул наверх табуретку. Ее ножки впились в тела. Но сидеть на ней оказалось ровно и удобно.

Первая милиция дошла ногами до верхнего этажа в составе двух сержантов. Они тоже попробовали вскрыть лифт. Один поскользнулся на гильзах, что покрывали всю лестничную площадку, и грохнулся, как на льду. Упавший серьезно промолчал.

— Не ушибся? — громким шепотом поинтересовался Хайдер.

Служивый отскочил немного от неожиданности. Он потер задницу. Вдруг ему стало стыдно за вчерашнюю несдержанность. Он ведь дома разозлился на сына и смахнул его кубики от конструктора на пол.

Потом налетели уже старшие по званию и поволокли на допрос. Но Хайдеру незаздоровилось, ему вызвали скорую, и он сбежал. Но даже у таких особей бывают стрессы. С той засады у него родилась странная привычка. Он начал ухаживать за кожей кистей своих рук. Постоянно мазал их женскими кремами. Даже стал разбираться во влажной и питательной среде.

Через месяц его все-таки крепко подранили. В больнице он лежал с охраной, но противник забрался на здание напротив. Оттуда из гранатомета грохнули в окно его палаты. А Хайдер в это время кряхтел в перевязочной.

Все это время выживал его Линар. Вот Линара не трясло, если он день-другой не припадал к чужой вене. Если Хайдер был вампиром, то Линар тянул на оборотня. А оборотни — они же милее. По крайней мере, пока не превращаются, с ними очень даже можно ездить в троллейбусе.

Их свила шекспировская ненависть. Пройдет четверть века, и как-то в ресторане один солидный мужчина прикинет невзначай второму деловому: — Слушай, а Хайдер с Линаром чуть ли не под сотню угробили.

— Да поболее, — задумчиво ответил второй. И как не ему было знать.

Наконец Линар попал в мишень. Правда, вместе с Хайдером, когда тот любовно рассматривал свой вкусный купе на автомойке, положили и администраторшу. Но случайно же. Так вышло. Кто знал, что она зашла за занавеску, чтобы подтянуть чулки.

В тот миг Хайдер стих, плюхнув рожу в пенную лужу.

Последнее, что он увидел — расползающееся по серой жиже бордовое пятно из-под длинных волос загубленной жизни.


Линар закатил по этому случаю банкет. Офис его занимал весь четвертый этаж модного отеля. Вход туда походил на шлюз при золотом хранилище, а все стекла в номерах были бронированные. Он оттуда и не выходил. Бывало, откроет форточку, глотнет воздуха и закупорится вновь.

На торжестве Линару поплохело, и через пару минут он умер. Его отравил Володя-Мультик — один из людей Линара. Его засунул в чужой коллектив Хайдер. Он еще в древности был инфицирован и до конца верен хозяину.

Есть в этой истории и доброе место — яд был знатный, и Линар стих благородно, без оперных кривляний.
действие второе
Зонтик
Ужику старшие, в общем-то, резковато приказали забыть на время о Фиме. Они сами пожалели, что раскрылись — рассказали ему, что именно Фима сдал их парней. Не подумали, что сила Ужика была не в политике.

— Ты его завалишь и только ребятам в Крестах хуже сделаешь. Сейчас все утихнет, терпил угомоним, гладко выйдем из ситуации, а после — пожалуйста, сами поможем. Но только по отмашке. Ужик, мы же деловые люди, — чуть позже успокаивал его Шуня.

Шуня был пацаном стильным. У всех часы отлиты из золота, а у него тонкие, швейцарские. Ребята на одинаковых куртках, а Шуня — в мятом английском шерстяном пиджаке.

А вот Ужику как-то девчонка подарила шикарный зонтик.

— Правильные под зонтом не ходят, — Ужик даже не стал в руки брать подарок.

— А это зонтик правильный.

— Правильные и под правильными не ходят.

Да, стойка на жизнь у него была как прямой угол.

После того, как его парней посадили, Ужика трясло. Он в салоне «восьмерки» на полную врубал динамик, а надрыв колонок не мог заглушить ярости к Фиме. Пошел в бар, а выместил нервы на пьяном милиционере. Да еще когда повалил его, отобрал удостоверение и прыгнул двумя ступнями в казаках ему на живот.

Ужик, будто романтическая школьница, рисовал себе картинки. Вот он заходит в кафе «Вечер», где обычно Фима харчуется, достает Калаш и — от пуза, вдрызг по бутылкам. Потом и свернувшегося под столиком Фиму. Ему было бы приятно.


В тот день Ужик изменил себе. Он впервые в жизни долго подумал. Он никогда не произносил слово «план», но соорудил именно его. У соседа по даче он взял такой старости «жигуль», который даже в районном центре вызывал вздох. Запихнул внутрь какие-то котомки, пару ящиков с торчащими коричневыми гвоздями. На крышу, на ржавый багажник привязал грязными веревками белую тумбочку. Она притягивала абсурдом, но им же и защищала. Сам оделся в пыльную тельняшку, в ней же покопался с час в огороде и, не моясь, сел за руль. Даже вместо своих импортных папиросы и спички бросил рядом на сиденье.

Так Ужик подкатил к бане, что стояла уже пару лет на ремонте, с тыльной стороны. Вынув из машины матрас в клочьях, прошел через стройку и забрался на второй этаж. Там он развернул подстилку, в которой был завернут ручной пулемет Калашникова. Грамотно установив его немного в глубине помещения, так, чтобы не видно было с улицы, Ужик залег и настроил машину.

Ужику хорошо были видны окна кафе. Через шторы он даже мог распознать Фиму. Фимы, правда, он не наблюдал, но по припаркованной его машине знал — тут это животное.

К этой модели Калашникова присоединялся барабанный магазин на 75 патронов. Ужик вспомнил армейский зудёж: «Скорострельность РПК — 600 выстрелов в минуту, прицельная дальность — 1000 метров». А до дверей заведения было метров семьдесят. От пулемета веяло темной прохладой и уверенностью.

Ужик все рассчитал — как только Фима чуть шагнет на улицу, он и влупит. Сначала длинной, а как в Фиму хоть одна вопьется, то перейдет на короткие очереди. Чтобы кучнее, чтобы хоронили в закрытом гробу.

Ужик
Ужик понимал, что поваляться ему придется долго. Если бы он знал, что у американских гангстеров зовется «залечь на матрасы». Они же так говорят, когда во время междоусобной резни снимают из осторожности квартиры.

А в кафе дрожали стекла от композиции «Абракадабра». Женского повизгивания через стены было не слышно, но он там точно находился.

И вдруг двери распахнулись. Фима вывалился с шумом. Передергивать затвор Ужику было не нужно. Его плечо быстро примкнуло к прикладу, а глаз медленно присосался к прицелу.

Рядом с Фимой шатался не только его охранник по прозвищу Славон, кажется. К нему еще прижимались две шлюхи. Или не шлюхи, а разгульные в коротких юбках и с широкими поясами вокруг талий.

— Сука, — прошипел Ужик.

Он зло подтянул к себе пулемет так, что стал одним целым с аппаратом. И тут в оптике ему засветилось лицо девчонки.


Хорошей такой. Будто с обертки плитки русского шоколада. Ей только косы не хватало. И она стояла очень рядом с Фимой. Ужик даже заметил, что она грустная.

«Сука!» — крикнул мозг Ужика, а само его тело откатилось. Он укусил себя за запястье, да так, что левой рукой от боли ударил по грязному бетонному полу.

Хлопнула дверь фиминой тачки. Ужик безразлично обмяк и уставился в плиты потолка. На них было начирикано «ПТУ-37».

Когда он заложил подстилку и Калаш обратно в «жигуль» да протарахтел километров десять, нервы подравнялись, и он решил навестить Фиму завтра.

Вдруг ему стало покойно. Ему померещилось, что эта девушка без косы сидит рядом и гладит его по руке. Думает, а мысли он ее слышит: «Обошлось. Оставь его».

Через пару дней на разговоре Шуня что-то почувствовал и насторожился.

— Ужик, что-то ты больно благостный. За Фиму что-то задумал?

— Вы ж сказали «нет», значит — «нет», — улыбнулся Ужик так, что Шуня ему поверил.

Конечно, он никому не рассказал о видении. Даже не потому, что этим бы признался в нарушении приказа. Он пытался вспомнить ее лицо. Прикидывал, как заглянуть в то кафе — посмотреть на нее в упор. Но ее лицо перед ним не вставало. Просто что-то белое, как цветок в поле.

Разозлясь вконец на суеверия, Ужик решил Фиму взорвать. Бомбу он мастерил у себя дома. Он придумал сделать ее из видеокассеты, которую будет держать в руках. Переоденется под прохожего, подойдет вплотную и «держи чертежи».

Ужик взорвался, почти докрутив механизм. Рама на кухне его квартиры вылетела. Внизу играли дети, но никого не задело.

Хоронили Ужика в открытом гробу. Удивительно, но лица его с хитрющим прищуром не посекло. Его девушка поцеловала ему руку на кладбище и очень медленно положила рядом с ним зонтик.
действие третье
Людоеды
С Нателлой парни сошлись случайно. Она в садике продавала свою керамику, слепленную еще в советские годы, а Тайсон разбил блюдо и объявил месячную ренту. Плакса случайно на нее наткнулся плачущую. Нателла сидела на грязной скамейке, подложив полиэтиленовый пакет. Рядом скучали осколки и лежал раскрытым старый чемодан с удивительными глиняными кувшинчиками и расписанными тарелками. Но больше Плаксу задело ее лицо. Он вспомнил, где такие черты видел. Когда учился в школе, им показывали научно-познавательные фильмы о русской литературе. Там жены знаменитых писателей имели эти благородные выражения. Тонкие и вежливые.

Плакса расчувствовался, присел перед ней на корточки и спросил:

— Мать, ну ты чего? Кто обидел?

— Ребятки, я сейчас не смогу вам заплатить. Кому нужно искусство? — ответила дама, посчитав, что парень такой же, как тот, кто назвал себя Тайсоном.

Плакса всё решил быстро. Он отвез Нателлу в свой кооперативный договорник, где ей выделили стеллаж и не взяли ничего за аренду. Он слетал и к Тайсону. На эмоциях, Плаксе это стало нужно самому. Начав диалог осторожно, вскоре, не откопав понимания, высказался влобовую: «Слышь, хочешь вопрос качнем при всех?! Бледно выглядеть будешь. Чё ты по бесу себя ведешь?».

Плакса сделал вид, что получил за разбитое, и вернул Нателле деньги за блюдо. Она не знала, как благодарить, и совала ему свои росписи. Они подружились.
Плакса
Вечером Плакса сидел у нее в мастерской и пил чай из настоящей дореволюционной чашки с блюдцем. И сколько раз он туда после заходил — не переставал восхищаться старинной бронзовой люстрой, резным черным буфетом и даже запахами. Однажды он ее насмешил до слез. Развалился на диване, молчал, молчал и вдруг мечтательно сказал: «Жалко, что я не профессор».

Дело прошлое, но Плакса туда начал водить своих девок. Они сначала, поднимаясь по жуткой лестнице, пугались, а потом млели. А Нателла была только рада. Сама так и говорила: «Как за каменной стеной».

Вот и в этот раз братва как зашла, так и загляделась на дворянское убранство.

Только это всё началось не случайно. Сначала они собрались на площадке детского садика, куда из больницы, что напротив, вышел из палаты самбист Саша. Он был похож на раненого пехотинца. Погода майская, девичьи платьица просвечивают. Халат на нем мягенький, но старенький, а лицо в веснушках. Волосы светлые, глаза молоденькие, улыбаются. Ему было приятно, что ради него собрались. Ему порезали спину, и коллектив посчитал, что это не его личная проблема.

— Сань, расскажи людям, как было. Все должны знать, за что встаем, — предложил Кирилл-любой после того, как каждый аккуратно обнял при встрече подбитого товарища.

Кирилл когда-то жил легкой атлетикой, но от этого осталась лишь юркость. Небольшого роста, тонкий, с неожиданными манерами. Поэтому и присказку имел нетипичную — «он играл в любую игру».

— Да, всё не по-людски от них прилетело, — начал Саня.

Он изложил, как закусился на ночной дискотеке. И притом из-за стула, который упирался в Санин стул сзади. Чё да чё. Вышли. Саша уверенный — один, а их выскочило стадо. Саша говорит: давай кость в кость — один на один. Тот кивнул гривой, а кто-то его бритвой по спине. Мышцы и развалились. Те даже пинать лежачего не стали, как всё плохо настало.

— Поехали, под стволы поставим, — наконец успел вставить слово Плакса.

— Ладно, делаем, — согласился Кирюха.

Сане нарезали приодеться и ждать всех в мастерской у Нателлы. Решили свести всех туда, а там в харю всё и высказать. Решение — по их реакции.

Кавалькадой досвистели до скупки, хапнули их золотого барыгу, он и позвонил своим. Они как прикатили, так их в их машины и засунули с натянутыми на глаза вязаными шапочками.

Мастерская была расположена идеально. Центр города, вход со двора-колодца, из которого выезд сразу на три улицы. Лестница убитая, и надо почти на чердак подняться, откуда, если что, по крышам прыг — и кричи не кричи.


Так всех четверых туда паровозиком и потянули. Поднимались на шестой этаж только медленно. Они же вслепую копыта передвигали по ступенькам. Пыхтели от злости, но не брыкались. За каждым конвоир железом в спину подталкивает. Лишь один парнишка не выдержал. Ему что-то показалось страшное в хламе, на который он наступал лакированными ботинками. Встал и кричит:

— Хотите валить — валите! Что вы в склеп-то нас ведете?

— Хотели бы — мнения твоего не спросили, — успокоил его Плакса.

Когда уже в зале с глаз у них поснимали темноту, они и вовсе растерялись.

У Нателлы даже накал ситуации немного спал. Повели себя, будто курсанты в музее, восхищенно перебегая глазами от одной картины на другую раму. Рамы всё же им больше нравились.

Подрезанного Саню с обидчиком завели на кухню. Через витраж широкой потертой двери были видны их силуэты. Остальные расположились в холле и сначала напряженно помалкивали.

— Надо бы с кухни острое убрать, а то начнут сейчас сковородками кидаться, — промолвил, больше чтобы занять паузу, Плакса.

— А как пойдет, — с опасным намеком ответил Кирилл, в упор смотря на их старшего.

В этот момент и зашла Нателла. Такой, как она, гармоничной к атмосфере мастерской, как раз никто не удивился.

— Ой, мальчики, я не вовремя. Извините, хотела графику забрать. Там у меня эскизы к «Кабале святош». А мне один богач заказал на удивление приятный такой интерьер. А то все просят ангелочков с золотыми пупками. Мне бы полистать быстренько, — извинительно начала объяснять женщина.

— А вы художник? — неожиданно спросил один из привезенных и даже встал с тахты и поправил футболку после того, как произнес.

— Похвастаюсь вам, молодой человек, — я заслуженный художник РСФСР, — немного игриво произнесла Нателла и стала перебирать длинные книги на полке.

— Во! А я за РСФСР на спартакиаде стоял, мне еще казах башню чуть не отбил, — тут же вспомнил один.

— Слышь, казах, не пугай нормальных людей, — зыркнул на него Кирилл.

— Нателла Владимировна, вы на нас не обращайте внимания, нам просто поговорить надо меж собой без лишних глаз. Но мы вам не помешаем, — учтиво объяснил Плакса смысл напряженно стоящих парней.

Все расслабились, и еще бы чуть-чуть ­— начали задавать ей удивительные вопросы.

— Я прям арбуза захотел, — уже начал один, уставясь на натюрморт.

Но Баламут открыл шкаф в прихожей. Там на средней полке у Плаксы лежала пара бронежилетов, на нижней — Калаш, а на верхней — обрез от кавалерийского карабина.

Баламут аккуратно вытащил обрез. На это, разумеется, обратили внимание, но в его выражении лица было столько шкоды, что никто не насторожился. Баламут восторженно покрутил в руках вещь, посмотрел на пацанов, поднес указательный палец к губам и тихо открыл дверь в туалет. Проверив, что там никого, хотя и так это было ясно, он уставил находку на стену.

В этот момент Кирилл хотел задать Нателле потрясающий вопрос: «А вам лошадь как позировала, она же стоять долго на одном месте не умеет?». Но курок Баламут нажал.

Жахнуло, как бомбой. Баламут обалдел, тупо замерив глазами дыру в стене. Прямо в эту секунду на кухне что-то мягко загремело, а Серый, тот, кто встал при разговоре с Нателлой, выхватил у Кирилла из-за ремня ТТ и саданул ему в грудину. Кирилл повалился на него, а он из-за тела начал со страху поливать наугад. Кто-то рванул на Баламута, каким-то образом заметив в шкафу Калаш. Умудрился дать очередь, пока Баламут не всадил ему в горло стволом обреза, как копьем.

И как друг друга перебили, они выяснили уже на том свете, и то с трудом. Единственный, кто умер понятным образом, — тот, кто за витражом отвечал за бритву перед Саней. Как только Саша услышал выстрел, он успокоил его в висок древним чугунным безменом.

Всё это время Нателла почти лежала в кресле. Она туда села за мгновения до первой пули.


Баламут же не знал, что за стенкой туалета как раз холл с креслом. Свинец прошел через рассохшееся дерево и сбил завитушку на подлокотнике.

Самоубивались они недолго, и всё это короткое время Нателла, не шевелясь, с силой вжималась в просевшие пружины кресла. С закрытыми плотно глазами, но всё же она не жмурилась. Внутри женщина ощущала бесконечную серую пустоту.

Посидела она еще, может, минут пять. Встала, ощутив на зубах привкус пороха. Странная для прочих мысль родилась у нее. Она глядела на бестолково лежащие тела и была уверена, что все мертвы.

«Знаешь, чем отличается Брейгель от гениальной подделки Брейгеля? У Брейгеля если охотник занес ногу над снегом, то никогда ее уже обратно не поставит. А в подделке — поставит и дальше пойдет», — эти слова, произнесенные много лет назад ее учителем, тут она и вспомнила.

Нателла захотела выйти из могилы, но перед дверью на лестницу лежали Баламут и тот, кого он проткнул обрезом. Ее не покоробила геометрия смерти и кровища. Просто она не смогла их перешагнуть, а перетаскивать, волоча по паркету, посчитала кощунством. Нателла умудрилась через черный ход добраться до другой лестницы через крышу. В паутине испачкалась, набрала под ногти грязь. Ей почудилось, что она Баба-яга.

Медленно она дошла до милиции. Там удивление, хаотичные движения, выезд. Нателла отвечала им односложно.

Уже под ночь взрослый уставший следователь ей прямо сказал:

— Нателла Владимировна, позвольте усомниться в вашей искренности. Вы ведете себя так спокойно, будто для вас это случайная неприятность и только.

— Когда началась блокада, нас не успели вывезти из Ленинграда. Мы жили здесь, недалеко. И с нами жила одна балерина. Она работать нигде не умела и помогала нам по хозяйству. А мы подкармливали, чем могли. Однажды она говорит: мол, схожу домой, может, от мужа письмо пришло. Там ее и съели, — Нателла произнесла это вдумчиво.

Следователь долго смотрел ей в глаза, потом развернул протокол. И только и попросил:

— Подпишите здесь, пожалуйста.

Она шла домой, уставшая в свои за шестьдесят от черноты. Ей захотелось написать всех этих ребят голыми, дрызгающимися со смехом в деревенской речке.
действие четвертое
Танечка
Не последний во дворе, не последний везде, вплоть до обострённого чувства социальной справедливости. Это когда слабых жалко. Он был оттуда.

И случилось то, что случилось. Когда вдруг все прежние чувства отменили, и по исторической привычке слабоумненьких началась безысходность красного петуха. Смелый и оторванный взял в руки кистень. И стало всё можно. Это как гадить прилюдно.

В тот стартовый день он наткнулся в квартире на соседку. Она тихо подвывала. Будто сильная женщина, потерявшая главное. Он подождал, пока затихнет.

— Я бы как-нибудь вернула. Но там ихний, наглый такой, сказал, что отдаст, если при всех в рот возьму, — уже приговаривала она сама себе, помешивая макароны.

Зарплату таким, как она, не платили, потом вновь не платили и вдруг зачем-то выдали, а тут подвернулись очаровательные наперсточники.

— Купите газету «Труд», там скажут, где деньги растут, — завлек ее нижний. Паренёк был не дурной, из Липецка, и не готов был работать как железная пила.

В общем, ничего не осталось, вплоть до обручального кольца.

На следующий полдень он подсел на корточки впритык к трём колпачкам и, вынув скомканную приличную сумму, поинтересовался правилами.

— Мужчина без риска — мужчина-сосиска! — таков был ему и миру в тот день ответ.

Бросил горсть бумажек, напёрстки заерзали, а он выхватил из-за спины воткнутый за ремень молоток и ловко накрыл пацану по пальцам. Кисти со чмоканьем прилипли к асфальту. Верхние спортсмены дернулись, а их он тоже документально оформил. Они поймали в лицо три-четыре раза инструментом.

— Красиво мы нарвались на этого Васю Шурупова, — заметил чуть позже один из них. Но фраза сказана была уже в челюстно-лицевой хирургии.
Убивать он и вправду никого не хотел. Вот по вискам и не лупил. Ведь они никого не убили.

Всё же до чего удобно молоток в руке лежит. Странно, а им тогда редко братва пользовалась. Наверное, неосознанно стеснялись брать в руки пролетарское оружие. Как говорили блатные, это мужики сено косят.

Прошёл маленький период времени, и он задушил Айрата. Тот на проспекте какого-то маршала голову кооператору отрезал и в окно выкинул. Потом бахвалился. Куражился за соседним столиком. Его компании даже было неловко, но они подхихикивали.

— Хочешь — ребёнка завалю, — улыбнулся Айрат, и хорошо стали видны его противные зубы.

Он его насмерть задушил в тот же вечер. Как потом говорили деловые, раздавил за такую канитель. Тогда все марались, и он не уберегся, но считал, что демонов надо изводить. А вот в бога не верил. Не побежал за церковь, как остальные с испугу. Остался старовером-марксистом. Ему каждый день жизнь доказывала, что человек произошел от обезьяны.

К нему потянулись люди. Принципиальность, правда, другая пошла.

Подошёл как-то профессор по химии, Сигизмундович, единственный, кто во дворе «Москвич» пожарного цвета имел при коммунистах. Застонал: мол, спаси, помоги, красный директор перевернулся и с бандитами хочет их секретный институт продать.

— Хорошо. Только тогда директором буду я, — ответил он, а народ ученый такого поворота испугался.

Его не то чтобы боялись, а остерегались, обходя стороной. Странно, отчего не завалили. Он же не скрывался. Открыл несколько ларьков, оттуда концентрированным апельсиновым сиропом торговал. «Мишукайте» вроде назывался. Сироп ему из Финляндии Надя привозила. Он Надю уважал за живучесть. Всё смеялся, мол, попа у нее со стол, а он считал, что красивая, особенно когда Надя сама разгружает упаковки.

Потом ещё нотариуса сжёг живьём. Ну как живьём... Ночью ему на второй этаж бутылок с горючим накидал. Чик-чирик — их загорелся дом.

Вот тогда его Стыня и вызвал на разговор. Стыню по стране знали, он ещё на Соликамске на воровскую муку пошёл, глаз потерял, а по колонийскому радио, как требовала администрация, от чёрной идеи не отрекся.

И решил он потолковать со Стыней на своей территории. Подсел к нему в машину прямо на стрелке, показал в кулаке гранату без чеки и попросил отъехать в ему удобное место.

Так и обсуждали тело нотариуса, поглядывая на его запястье.

— Ты, я слышал, не по бычьим законам живёшь, за что так резко-то с юристом обошёлся? Днём торгуем — вечерами блатуем?

— Стыня, ты плечи-то распрями под тяжелыми погонами. Глянь на мир свободно. Животное, за которое ты интересуешься, буквально поняло фразу другого животного. Тот ему квартиры алкашей подгонял и всё приговаривал, что это не люди вовсе.

Стыня потом своим прокашлял, что когда-то в лагерях масть такая была — один на льдине. Такие не кланяются.

— Этот октябрёнок из пятого «б» прав, — приговорил бывалый.

Он действительно был не виноват. У него просто склад ума был такой. Хотя время напало на всех удобное.

Если честно, то много ещё он крови грязной пролил, а потом пропал. В тех вихрях его редко вспоминали, но порой всплывало. От ужаса, наверное.


Как-то гнали, что последний раз его видели рулевым у сомалийских пиратов. Диковинно, но похоже на его волю. К тому же те разбойники вроде как богатых грабят.


А Стыня ни разу такому развороту не удивился. Его отец ему рассказывал, что раз на Колыме повидал настоящего негра. Он ещё хотел наколоть «Раб Коммунистической партии Советского Союза», но не сделал вещь. Всё равно было бы не очень заметно на нем.

И никто не знал, что только африканцам он назвал свою первую, тайную фамилию. Ту, которую он ещё в детстве мучительно поменял на материнскую. Морские разбойники звали его Танечка. А язык у них оказался такой, что произносили они ее чистейше, как учитель по русскому языку.

Да. Наша жизнь — это наша жизнь.
действие пятое
Малыш и Карлсон
Его так прозвали из-за туристки из Швеции. С ней он случайно сошелся на выходных в баре. С самого начала это был просто праздник пантомимы какой-то — Санек не знал ни одного слова на том языке, на котором говорила она. Первое и единственное, что он выучил, было ее имя — Карлсон. Скандинавка тоже оказалась не восприимчивая к нашей речи. Ей удобнее было называть его Сынок. Но жестами и мимикой они сошлись в понимании. Правда, все возможные слова заменяли этими именами. Если кто аккуратно наблюдал за такими диалогами, так со стороны это выглядело забавно.
Она была из тех университетских студенток, что верила в левацкое счастье. Честно говоря, тощая, будто голодом истязали. А Сашу воспринимала за своего рода повстанца-революционера, сопротивляющегося вспыхнувшему капиталистическому строю. Кто бы ведал, что у нее в голове. И Саша не знал даже, что она больше любит — кофе или чай. Она же не знала, что Саня не представитель национально-освободительного движения, а из коллектива Беды.

Авторитет его заметил, когда жевал лангет в кафе «Сонеты». Тогда Александр сцепился на входе с четырьмя ватерполистами, каждый из которых был в два раза шире него, и для форсу бросил боевую гранату в гардероб. Между прочим, грамотно. И людей не погубил, и характер показал, и заставил верзил нырять в мрамор пола.

А гранату ту он с афганской границы домой прихватил вместе с двухкассетным магнитофоном «Шарп» и жуткой толщины дембельскими аксельбантами.

Они же со шведкой так сплелись, что им не тесно было даже на узкой кушетке у Саши на кухне. В пустой комнате у него стояли только огромный импортный телевизор да кресло. Одежда лежала прямо на простыне, что он расстелил на полу. Так настало время кровати. И между очередным отъездом и приездом Карлсон он ее купил. Да не одну, а с двумя тумбочками. Чтоб солиднее, как в спальне у советского завмага.

Посмотрел Саша на этот аэродром, занявший чуть ли не половину пространства, и ему понравилось. Хотя, когда они раздевались, то были похожи на две удочки. Девчонке же в этот момент очень нравилась его наколка на остром плече. Там над горами под именем Кабул летел вертолет, был выколот автомат Калашникова, жирная мина и девиз «Без права на ошибку». После секса она наколку поглаживала. На ее взгляд, только так должен был выглядеть боец тайной коммунистической бригады.

В тот раз Карлсон прилетела с племянником. Саша в аэропорту сначала даже смутился, начав анализировать, может ли это быть ее сын. Мальчишке-то под десять, белокурый такой, а уже джинсы на широких подтяжках. Он-то, буквально через день, и стал им переводчиком. Первое слово, которое он понял, — «лед». Официант помог.

Как-то вечерком Карлсон купила в валютном магазине консервированной ветчины, а Саша садился уже с ними на такси возле гостиницы. Как к ним подлетела машина.

— Карлсон, в нашем универмаге какие-то мутные нарисовались. Директора на деньги напрягают. Беда сказал на задницу их посадить, — из открытого окна выпалили ему.

— Так я пустой! — с досадой ответил Саша, наспех объяснившись жестами со своей возлюбленной, и сел в машину.

— Валера стволы привезет, — успокоил водитель, и осевшая от тел «девятка» натужно пошла отстаивать свою репутацию.

Они осторожно вбежали с черного хода в магазин. За прилавками рыбного отдела застали чужую братву и привязанного к кассе коммерсанта.

— Ну-ка, все отошли от нашего человека! — первым выскочил из подсобного помещения Саша, уверенно наставив на них ТТ.

Им много что наговорили: «Законов не знаете?! … Почему нас не позвали?! … Если он виноват, мы сами спросим с него. Вы чего беспределите?!». Гостей разоружили, загнали в большущий холодильник, так и морозили там, пока их старший — Солома не подъехал. Солома был вынужден признать неправоту.

До дома Сашу подвез парень на той же «девятке».

— Слушай, забери пока железо, а то я на дискотеку. Мало ли в винегрет попаду, так чтобы соблазна не было, — попросил он.

Саня повытаскивал арсенал прямо у себя на кухне. Карлсон уже все вкусное поставила на стол, а малыш буквально глазами поглощал военные предметы.

— С-т-вол, — вынув обойму, по буквам произнес Саша, протягивая ТТ пацаненку.


— Стол, — понял он, и двумя ладошками обхватив пистолет, начал класть в руку, но выронил. Карлсон это показалось очень смешным.

Было уже за полночь, когда они улеглись. Парню постелили на кухонном диванчике. Под утро Саша проснулся от глухого стука. В общем, он сразу понял, что племяш достал какой-то пистолет, хотя он все их глубоко заложил за хлебницу на высокий холодильник. Саше было лень, но ребенок есть ребенок. Он тихонько встал с кровати и, не зажигая свет, пошаркал по коридору, недоверчиво выставив руку вперед.

На гром Карлсон вскочила с постели и, еще ничего не понимая, метнулась в обратную от двери сторону. Она сильно ударилась ногой о батарею под окном, но боль была будто не у нее. Ощупывая стены, полетела на кухню. Кричать стала, как только ее ноги уперлись в тело.

Кричала долго. Потом пальцами нашарила выключатель. Она так устала, что второй раз орать не могла. Смогла только уставиться на небольшую вмятину на голой груди. Крови не было, и она произнесла: «Сынок». Причем куда-то не пойми куда, и очень чисто по-русски.

Мальчишка, онемев, сидел на полу кухни, завернувшись в штору, рядом лежал пистолет.

Пуля Саше воткнулась в сердце.

Потом оцепенела уже Карлсон, а истерика накрыла племянника.

Милиционеры сразу всё поняли. Долгие осмотры, допросы, созвоны с консульством, детские врачи. Карлсон с ребенком даже не выслали. Они, обнявшись, уехали своим ходом. И никогда больше в Россию не возвращались.

Саша оттуда больше всех переживал за них. Он, к смерти привычный, обнял бы их. Мол, ну что вы, успокойтесь, бывает. Это же не нарочно.
действие шестое
Убивать так нельзя
Эти встретились легко и привычно — бампер в бампер, на людном месте. Тогда прохожие уже привыкли к их вусмерть тонированным тачкам, то и дело сбивавшимся в кучу. Вылезая из машин, они чавкали друг в друга мордами, набрасываясь стаями на тему, словно на подбитую добычу. Порой перетирали мирно и сытые отваливались. Суеверный мог разглядеть вокруг их губ нимб из теплой крови. Иногда злились, шерсть вставала рыком, а выжившие в схватке за мясо разбегались, заливая улицы липкой красной жижей.

Сегодня мы приняли заморское слово — гангстер, а в те годы народ их называл бандитами. Молодые себя именовали братвой. А те, с кого всё это началось, признавали первоначальный, невидимый остальным термин — движение.

Так что если на Сицилии Cosa Nostra — «Наше дело», то и «Наше движение» звучит неплохо — Movimento Nostro.
Те парни из коллектива борцов-вольников подлетели на черных «девятинах» чисто из уважения. Людям Воркутенка они уже по мобиле гавкнули, что с завода получают они, и получают, сколько себя помнят. Потому качели устраивать по этому поводу — конфликта искать. Но их всё же попросили дослушать.

— Пощупайте, куда они свое жало суют, — послал на это своих Марадона, считавшийся самым стильным благодаря длинным черным волосам. Спортсмены вообще не принимали такие прикиды, а он уже знал слово бриолин. И прозвище это редкое. В тренде были Слон, Буйвол, Викинг, Носорог. Назвали бы кого-нибудь и Бронтозавром, да выговаривать тяжело. Всё, как в Юрском периоде — нынешнее родилось с громадного и злого. Вот первый человек был создан из вынужденных, но добрых побуждений, а получилось неважно.

Еще несколько лет назад в честь Марадоны европейский стадион вставал под гимн Советской империи: «…Партия Ленина — сила народная нас к торжеству коммунизма ведет…». Но СССР хрюкнул, и преторианцы восстали на беспомощную власть. С тех пор если глаза Марадоны и слезились, то от смеха, чисто над реальностью.

— Бура, напоминаю — это стрела мирная. Так что возьми ствол покороче, — добавил Марадона, и всем повеселело.

Воистину, недавно при нехорошем разговоре, после того, как обе стороны договорились прийти пустыми, у Буры из-под черной кожаной куртки выпал рожок от короткого Калаша. Стало так неловко, что откуда ни возьмись у оппонентов тоже нарисовалось железо. Обошлось благодаря юркому Молдаванину. Он раскидал напряжение вертлявым оборотом: «Какая неприятность! Мальчики, мы же не будем кипятиться». Потом чуть высунув кусочек языка, замер. Этим он парализовал желание необратимой силы вогнать в Буру штук так пять пуль. Ну, нельзя же убивать человека, который тебя решил развлечь.

При этой же встрече он, ловко вышмыгнув из салона, обнялся с человеком братьев-«воркутят». Остальные церемониально хлопнулись в ладоши. Встали в кружок. Вроде всё честно — трое на трое. Хотя один из борцов, приехавший заранее, контролировал мизансцену чуть поодаль. А для уверенности в завтрашнем дне за ремнем у него топырился Макаров. Новенький, только что со складов Минобороны. А вечером борец заметил следы оружейного масла на футболке. Футболку он, между прочим, честно взял у спекулянта за 20 долларов.

— Парни, вы кроете завод, и нас там не стояло. Но вы получаете процентов 15–20 из денег. А мы предлагаем зайти в хозяева.

— Дальше, — насторожился Молдаванин.

— У нас подход к бухгалтеру.

— Поздравляем.

— Валим вашего красного директора, а наш заводит всех в акционеры. Нашему челу — 10 процентов. Вам 45, и нам — 45.

— Я калькулятор дома забыл, чуть позже отвечу.

— Если да, то оговорим серьезно, — предложил парень, хотя всё предыдущее не смахивало на шутку.

— Мы передадим старшим.

Обняли шесть спин, разошлись.

Уже вечером, в кабаке борцы не начали с занимательной математики, мол, уловка в том, что в результате доли 55 на 45 не в их пользу. Еще не мыслили такой элементарщиной.

ТТ заменял арбитраж при хозяйственных спорах. И отбою от судебных решений не было.
— Надо, чтобы их человек нам в глаза ответил, — деликатно выступил Пряник, когда доложил о предложении.

— Умница. А ты валить будешь? — уже, в общем-то, вскрылся Марадона.

— Слушай, мы у рынка за сожженный ларек из барыги инвалида сделали, а тут гектары в центре города, — обосновал Молдаванин.

— Ты же за дочку его тому танцору коленку сломал. Как же так?

— Ай, …, – уткнулся в котлету по-киевски Молдаванин.

Молдаванин последнее время часто нервничал. Ему жутко хотелось в ночниках забрасываться кокаином, но в их бригаде это было, как в тамбуре — «Категорически запрещено». Ему будет жутко везти по жизни, и застрелят его еще очень нескоро.

— Вот что, парни. Доверившихся людей убивать нельзя, — спокойно приговорил Марадона.
— Что передать «воркутятам»? — обреченно спросил Пряник.

— «Воркуту — Ленинград» спой им, — зло отрезал Марадона.

В той легендарной песне есть строчка: «Пред людьми я виновен, перед богом я чист», но Марадона не ее имел в виду.

— Согласен. Да еще пальба вдруг начнется, а мне умирать сейчас нельзя. Мне еще в Польшу с Марго, я обещал, вы же знаете, — поддержал Бура.

Марадона улыбнулся, но не стал переубеждать, что он не про это.

Остальные сидели молча. Было трудно понять, переглядывались они восхищенно или подсчитывали упущенную прибыль.

Тем временем одни прибывающие посетители ресторации старались присесть как можно подальше от их стола. Девчонки же готовы были заплатить, но оказаться вплотную. Тогда не только коммерсанты понимали, что нужно иметь своего дракона, чтобы защититься от чужого.

А красному директору ничего они не рассказали. Он умер потом, мирно, и хоронили его с почестями. Депутаты с венками, речь от правительства.

Его сын стал председателем Торгово-промышленной палаты. Уверенный такой в себе, галстук всегда роскошно подвязан.
действие седьмое
Чурчхела
Точно посередине на низких лапах стоял широченный стол. Рядом с ним на ковре по накиданным подушкам с восточным орнаментом полулежали трое. Вокруг этой столешницы, за другими такими же всё было чернильное от их блатной пристяжи. Человек за десять. Аркадий нутром почувствовал их пружинную плотность. Если кинутся, то раздерут по ребрам, как зомби. Все в кепках, через одного читать-писать умеют. Глазки быстрые, губы сальные, языки от голода прикушенные. Он знал, куда шел, и демонстративно скинул кожаную куртку. Отшвырнув ее перед ковром на метр в сторону, показал, что явился пустой.

— Братуха, присаживайся, чай для тебя шикарный сварили, — привстал один из троих, делая вид, что искренне улыбается, и подал Аркаше руку. Подал расслабленно. Второй также расцвел, будто его под наганом заставили щеки морщить. Главный лишь поднял пятерню, как старик в степи, и, не двинувшись с подушечки, прохрипел на радость зачарованной публике:

— Рад тебя видеть без петли на шее.

И так захотелось Аркаше ему с ноги зарядить. Но Волга заранее настроил его на ту пургу.
Аркадий
Аркашу звали Альпинист, а он и был профессиональным альпинистом. Так что цену жизни знал, да и нервы в горах у него потолстели. Ему на блатной волне жужжать было не с руки, но дело есть дело.

Пока несли необъятных размеров шарообразный, толстого фарфора чайник, выяснилось, что напротив него возлежат близкие Гагры и сам Гагра.

— Один пришел, — прошипел вор с обвинительной интонацией.

— Меня общество прислало выслушать претензии уважаемых людей и, если я сочту нужным, то уполномочен сам принять решение, — спокойно ответил Аркадий.

Чай, действительно, жирный, необычный хлебали. На двух столах поодаль расписные из его стаи зажигали в нарды. Как грачи, столпившиеся на пашне над шевелящимися червями, они с треском кидали фишки и гортанили на чужом, рваном языке.

Он выслушал весь мутный водопад, что вливали ему в уши, покивал для дипломатии и взял своему коллективу день на раздумье.

Вечером Альпинист сидел уже по-турецки на борцовском ковре в спортзале, а вокруг сгрудились все его. После чаепития ему так приятно было смотреть на эти милые стриженые затылки и покрасневшие на тренировке ушки-лепешки.

— Как сказала бы моя учительница по литературе, одних они презирают, а других — ненавидят, — начал Аркадий, обтирая шею видавшим виды полотенцем.

— Началось, — вздохнул Рагу, вставая на мост и начиная раскачиваться на шее. — Можно без еврейских штучек? — упираясь уже лбом в ковер, выдавил парень.

Рагу был хоть куда и считал, что анчоусы — это маленькие ананасы.

— Были Мисо, Писо и Гагра. Я уже начал в них разбираться, так что мы теперь даже в курсе, что это те, кто с жуликом Кусо, — сказал Аркадий.

— Зоопарк, — борец ловко перекувырнулся на задний мост и продолжил слушать, уставившись глазами в потолок.

— Разговаривают они на очень смешном языке. У них все по-братски. Раз десять каждый произнес «по-братски». Даже чай они разливали мне как братухе — по-братски. Гагра этот, он законник, весит килограмм пятьдесят, как моя сестра в шестом классе. Очки черные, круглые, дорогие. Вылитый кот Базилио. В кафе и так темно, а он еще весь затонированный и с двумя стволами за пазухой. Видно же, что неудобно. Тельце маленькое, а пистолеты тяжелые. Реальный сумасшедший. Все на черном ходу, втирают лагерную парашу, постоянно пробивают тебя, потом отскакивают, с темы на тему прыгают. Сто пудов у них по венам героин течет. Руки вроде моют, но сразу понимаешь, что в крови по пояс. Вся их кодла — босяки без шнурков, голодные, только и зыркают, куда зубами впиться.

Рагу с моста лег на живот, сложил руки, как паинька за партой, опустил на кисти подбородок и сказал:

— Сразу валить надо было этих чумаходов.

В эту секунду он стал похож на этикетку от упаковки детской смеси «Малыш».

— Похоже, они грузин не любят, — продолжал Аркаша. — Мне не дотянуться было через тарелочки, и я попросил чурчхелу, а этот Мисо взвился. Кричал, что это у грузин чурчхела, а у них типа настоящее что-то. Амбрчимба какая-то. Кстати, лобио они тоже не едят. Это у грузин лобио, а они абдрахвалу употребляют.

— Я сейчас с ума сойду, — закрыл глаза Волга.

— Потом они мне рассказывали, как из «Мерса» на полном ходу по зайцу стреляли, как пакет банкиру на голову натягивали. В общем, качали-качали без мозгов и кухни.

— Меня одно смущает, а как они тебя не съели? — предположил тяж, подойдя к длинному деревянному поручню и пробуя его оторвать от стенки.

— А я невкусный, — не поворачиваясь в его сторону, плеснул Аркадий.

— Ну, не ломай! Там же гимнастки по утрам занимаются, — оборвал тело килограммов в сто десять Волга.

— Ты-то им хоть вставил слово? — перестав быть похожим на рекламу детского питания, зло поинтересовался тот, распластавшийся.

— Разок. Когда Гагра заявил, что Мисо… или Писо… ну, в общем, кто-то из них может за вечер мешок кокса унюхать, я так и сказал – «молодец какой». Но, по ходу, они не поняли намека.

Наступила небольшая пауза.

— Ужас, — неподдельно выдавил Волга.

— Их человек двадцать, навезли тупорылых, они что хочешь исполнят и даже не поймут, кого накрошили, — подтвердил Аркаша. Потом, глядя сверху вниз на продолжающего валяться борца, предупредил: — Валить замучаешься.

— И Андрюхи-десантника уже нет с нами, — протяжно вздохнул Волга. — Что делаем?

— По полной программе, техника отработана, а менты прикроют от волнений лишних, — предложил Альпинист.

Волга помолчал и спросил:

— За венгерское вино мы уже всё получили?

— Сумка у молодого стоит, набитая, — подтвердили ему.

— Аркаш, отвези им, — приказал Волга.

— Не понял! — чуть ли не крикнул один из борцов.

А другой, быстро подойдя к Волге, присев по-дзюдоистски, пообещал:

— Волга, ну мы чего это, того?!

— Парни, до конца пойдем — своих положим. Подумайте, как на схватке — на тебя прет махина, а ты расслабился, пропустил и зашел за спину. Уступим, а они за эти миллионы сами себя перебьют. Главное, Аркаша, чтобы ты им при всех, в той же чайхане нал сунул.

Очень важно, Аркаша, чтобы ты сумку так открыл, чтобы пачки все увидели. Делай это стоя, держа сумку за один ремень, тогда она распахнется, — объяснил он уже лично.

— Я уже понял, — дружелюбно согласился Альпинист.

Недели через две по телику показывали восемь трупов из бани, а журналист захлебывался своими эксклюзивами о войне воров в законе.

— Когда-то один директор овощного магазина мне сказал, что ценить человека надо по той сумме, которую ты бы дал ему в долг. Аркаша, всё оказалось хуже.
Запомни, каждый равен той сумме, какую не может поделить с дольщиком, — произнес Волга, когда они безразлично, уже раз пятый смотрели телевизионный сюжет.

— Это и нас касается? — дошло до Альпиниста.

— Надеюсь, мы столько не заработаем.
действие восьмое
Как братва глобус лупила
Стас заехал в ночной клуб по договоренности со стриптизершей. Дождался, пока она изящно подберет скинутое с себя да переоденется. И пошел он с ней на выход. А последний танец был у нее на столе Блина. А Блин уже был обнюханный.
Стас
— Чего-то я не понял, что за пассажир телку уводит? — пробурчал именито он и решил догнать.

Перед дверьми Стаса окружило шесть человек.

— Ты с кем работаешь? — навалился Буба.

— Я ни с кем не работаю. Это со мной работают.

— Кума знаешь? — тут же спросили Стаса. Это примерно как «ну-ка, прочитай «Отче наш».

— Это меня Кум знает.

— Тогда позвони ему, — и Стасу протянули чемодан-телефон «Дельта».

— Вам надо — вы и звоните.

— Встречаться готов? — понимая, что текст ответов серьезный, спросили люди Блина.

— В любом месте, в любом составе, только не за шлюху.

Тут все испортил Блин. Он не слышал диалога, а подбежал и влобовую Стасу: «Чмо, не видишь, кто перед тобой?!».

Стас выхватил браунинг калибра 5:45 и выстрелил в лоб Блину. Один из парней успел ударить Стаса по руке, и пуля вошла Блину в печень.

Лупить начали хором. И всё, что было вокруг — стулья, столы, бильярдные кии ­— всё разбили о Стаса.

К этому моменту Блин дохрипел и погиб случайной смертью гангстера.

Стаса бросили под задние сиденья «Паджеро» и повезли в лес. Очнувшись, он услышал, как на переднем сиденье делят его деньги, вырванные из куртки. А золотого креста граммов в сто на нем тоже не было.

— Вы хоть дождитесь, когда я умру. Я вам баран, что ли?

Кто-то ударил его ножом в живот.

— Что вы меня как свинью режете? Убейте по-людски.

Вскоре джип остановился, и Стаса выволокли.

— Ты такого человека убил! — крикнул один и потащил его за ноги. Просто обвинение «ты человека убил» звучало бы иронично.

Стас собрал энергию, извернулся и впился зубами ему в щиколотку. Тот еще раз ударил его ножом. Они потом раза три крутили Стаса и тыкали железом. Пробили грудь, плечо. Потом полоснули по уху. Но Стасу было уже не больно.

Ему показалось, что он смотрит на все это со стороны. То есть Стаса режут, а дух его наблюдает сверху метров так с пяти.

В этот момент будто кто-то добрый надоумил: «Они же все на клубных ботиках, не станут мараться». И подняла его неведомая теплая сила, и он метнулся в болото.

В спину ему выстрелили раз шесть, и Стас сделал вид, что попало.
— Все, сдох, — выдохнув, произнес Буба. «Паджеро» укатило.

Как Стас добрался до Военно-полевой хирургии, он не знает. Но когда в палату вошли его парни, то они опознали его только по наколкам. Голова же была размером со школьный глобус. Забавно, что они сначала промахнулись палатой и зашли к подстреленному на днях Христофору. Тот вздрогнул, попытался порыскать глазами по тумбочке на предмет чего-либо режущего, потом выдохнул и стал ждать, когда добьют.

Улыбнулись, извинились.

Стас же — он очень идейный. Сидел с малолетки, там раскрутился на сочной драке, после чего загнали в Вятлаг. На лесной зоне пошел по черной жизни, окреп. Когда вышел, под ним ходило человек двести. К этому времени он приобрел репутацию: застрелил на конфликте охранника Васи Брянского и еще парочку казанских. Но оставшиеся в живых никогда не могли его опознать. В городе знали, что Стас способен ставить точки прямо на встрече. И не на психе, а в полном адеквате.

Выйдя от него, люди позвонили Куму. Сказали ему: мол, если кто-то хочет продолжения, то без проблем, но пока Стас в больнице, можем увидеться.

Пришли в лобби-бар, подсели, а Кум позвал Бубу. Ребята интеллигентно так предложили: пусть Буба первым выскажется.

— За Серегу-Блина отомстили, козла закопали, — понесло Бубу.

— А кто это был-то? — аккуратно его переспрашивают.

— Да какой-то волосатик, махновец.

— Странно, — улыбается Кум. — Вообще-то это дольщик Акулы – Стас. Ладно, что он лысый и живой, так вот его друзья.

Буба сделал над собой усилие. В плохих романах в таких случаях пишут, что во рту героя пересохло.

— Дружище, мы люди с пониманием. Прямо здесь тебя валить не станем.

— Так вышло, — медленно произнес Буба.

Но Стас не успел его застрелить. Буба сел через неделю за какое-то убийство по совсем другой теме. Хотя скучал не вечно. Ведь тогда какие были времена? Киллеры боролись за срока в семь лет, притом что прокуратура грозила десятью. А когда его выплюнули из колонии, то столько уже разного набежало, что точно не до Бубы. Да и прославился он только тем, что о голову Стаса разбил вазу, и то сзади.

Последнее десятилетие Станислав занимается детьми. Дочери у него отличницы. Да и сам Стас на пляже всегда с книжкой. Правда, теперь загорает и плавает в футболке. Когда же все-таки где-нибудь на приличном курорте кто-то случайно натыкается на его тело с росписями, он, как бы опережая вопрос, который так и не будет задан, разъясняет: «Из семьи репрессированных».

И вот совсем на днях на обыкновенной бензоколонке Стас хотел заплатить за бак 98-го горючего да купить стаканчик свежевыжатого апельсинового сока. Его оттерло накачанное плечо молодого ухаря, и под смешок аналогичных ребят спортсмен заметил:

— Дедуля, нам быстрее нужно.

— Одна только просьба — не расходитесь, — сказал Стас и уверенно направился к своей иномарке.

Но тут единственный взрослый в этой компании, которого когда-то звали не по имени, как ужаленный зашипел: «Это же Стас! Он сейчас вернется с полными руками». И со словами: «Стас! Стас! Это я! Обожди, все нормально» — догнал Станислава.

Они обнялись, а молодежь заплатила за стаканчик апельсинового.
действие девятое
Муху не обидят
Семен
— Слушай, Сеня, есть тема. Но как бы тебе сказать… не очень пацанская, — деликатно начал подкрадываться к сути вопроса Крендель.

— Во как! — хмыкнул Сеня. ­И прямо поинтересовался, быстро выпрямившись в кресле и расставив по привычке в стороны свои волосатые ручищи: — Надеюсь, не петуху руку подать надо?

На эти лапы всегда обращали внимание те, кто раньше Сеню не наблюдал. Ладно что он был под два метра и от него веяло природной мощью глухонемого, так из-под футболки одну руку обвивала еще наколотая змея, а с другого бицепса призывал лозунг, объясняющий мировоззрение носителя: «Ухвати мента за горло».

— Кончай ты, Сень, со своими лагерными замашками, — скривился Крендель. — История-то непростая, послушай.

Крендель сам был разухабистым налетчиком, но при советской власти в тюрягу не залетел, а при новом строе бодро нашел себя в рядах братвы. За счет скорости мышления быстро вырос в иерархии, но к тугому Сене относился уважительно. Семен считался совестью коллектива. Он всегда говорил прямо, всё, что думает, и согласно священным уличным понятиям. Любимой его привычкой было реагировать на местоимение собеседника «чего».

— Не «чего», а «что». В театр мало ходишь, — всегда с удовольствием в таких случаях обрывал Сеня.

Семен внимательно выслушал Кренделя.
Днями на ночной дискотеке произошел пустой, но плохой случай. Одна девица воткнула длинный бокал в лицо другой. Да так удачно, что у той щека висела, как носовой платок, пока врачи не приехали. Кровищи было, как барана зарезали. И повод-то оказался дурной. Та красавица при светомузыке перепутала ее со своей соперницей. В общем, не за что.

— Блевотина, — тут же приговорил Сеня.

— Сень, с этой порезанной живет один коммерс серьезный. Он к нам обратился. Кричит — любые деньги. Только накажите, — также в полголоса пошел к сути Крендель.

— А мы теперь за деньги телок валим? — спросил нехорошо Сеня, придвинувшись плечами поближе к Кренделю.
— Бог с тобой! Ну ты за кого меня принимаешь?! — начал злиться Крендель. — Она рожу ей порвала — надо ее так же раскрасить. Все по- честному.

— Не пойду я за бабки шлюхе лицо рвать, — ответил Сеня, будто произнес параграф из устного права.

— А я тебе и не предлагаю. Скажи молодым, кто проявить себя хочет, — пусть они исполнят.

— Подвиг им предложить такой? — хмыкнул Семен.

Он встал и грузно заходил по офису от стенки до стенки, как в камере. Крендель смотрел на эту махину-маятник и ждал, пока хоть немного остынет.

Через минуту Крендель приступил к бизнесу.

— Мы с этого купца жирного денег не возьмем… — только открыл рот Крендель, как Сеня его прервал:

— Так это еще, оказывается, за уважуху?!!

— Что ты бычишь-то со мной?!! Выслушать можешь?! — вскочил Крендель. — Он, может, и понимает, что вход к нам — рубль, выход — два. Но пока не вкуривает, что если что за просто так, то выход — червонец. Мы делаем и говорим ему, что давай работать с нами. Если отказывается, то ломим такую сумму, что он бежит к другим. Братва прибежит к нам за скидкой и попадет в непонятку. Мы же им с порога: мол, вы что тогда сами не впрягались? Ты один такое легко раскачаешь. И вот он обратно наш, да еще завиноваченный, — всё это Крендель говорил немного надрывно, даже, можно сказать, жалостливо. Как классная руководительница, убеждающая школяра выступить на детском утреннике, чтобы подтянуть успеваемость по грамматике.

— Красиво, — ответил Сеня и грузно шлепнулся обратно в кресло.

— Ну так чего? — немного надавил Крендель, стоя за спиной Сени.

Он произнес это с легкой, даже чуть безразличной интонацией. Только Сеня не видел, как Крендель глазами ест его затылок.

— Все равно… в лицо девке… параша какая-то, — размышлял Сеня, но уже без струны внутри.

— Сока будешь? Томатного? — спросил Крендель.

— Ананасовый есть?

— Ананасового нету, — Крендель опять подсел за журнальный столик напротив Сени, поставив два стакана красного сока. — Я перец и соль размешал.

— Благодарю.

— Может, подумаешь, что я приукрашиваю… — уже совсем спокойно сказал Крендель.

— Не подумаю.

— Я про эту жертву, что щеку порезали, разузнал. Она какая-то добрая, говорят. Муху на столе увидит, так тарелку ей пододвинет.

— Это легко. Муху поди прихлопни, — первый раз улыбнулся Сеня.

— Да согласен я. Дерьмом это всё пахнет. Давай виновнице просто коленку сломаем. А?

Сеня медленно-медленно выпил сок. Поставил стакан на полировку. Поднял, вытер на столике след от него. Нежно поставил опять.

— Коленку давай, — грустно согласился Сеня.

Вечерком он заглянул, как положено, в качалку. Он на раз жал 160 кило и двигался дальше вверх по килограмму-полтора. А тут нацепил 170 и выжал.

Все-таки внутри него еще клокотало.
действие десятое
Грустный слоненок
Одно время Макса называли Пулеметом за реальное. Правда, туда, в кафе, где собрались «юртаевские», он должен был заглянуть с напарником. С Максом тогда решился на поступок еще один.

Макс готовился, будто невеста у модистки. Накануне вечером километров с десять он прогулялся по городу. Все прокручивал надвигающуюся премьеру. Как войдет, как не будет смотреть случайно подвернувшимся в глаза. Про взгляд он подсмотрел в «Крестном отце», когда Майкла Корлеоне инструктировали перед убийством Солоццо. Он верил — то, что произойдет, войдет в славу.

Хотя в мыслях рассуждал чуть по-другому. Макс был уверен, что через пару дней любой с ним будет говорить только уважительно. Сегодня на экономическом форуме это назвали бы капитализацией убытков.

На следующий вечер в нужное время второй не подъехал, и можно было найти уйму причин все отложить. Макс подумал наоборот — теперь на его пути ничего не торчит. Он привалился на сиденье «восьмерки», закрыл глаза и перебрал картинки, собственно, из-за которых «слонами» и было принято решение. Так он генерировал окончательное внутреннее убеждение себя — судьи.
Макс
Их Жору люди Юртая недавно завалили на автостоянке. Получив несколько пуль через боковое стекло, Жора в агонии попытался выбраться из салона и повис. Его голова на сантиметр не дотянулась до земли. Если бы он носил длинные волосы, то они бы коснулись асфальта. Тело держалось на ступне, застрявшей в педалях. Ребята прилетели раньше ментов, и когда приподняли Жору, то лицо его было будто он только что проснулся. Макс еще в морге тогда предупредил санитара: «Если Жора в гробу превратится в камень, как все покойники, мне будет очень неприятно делать тебе больно». Жору опускали в землю добрым. На контрасте Слон произнес приговор, будто рыцарь у стен Иерусалима: «Пусть сдохнет Юртай и псы его поганые».

А Крупу они успели убить сразу после похорон, на пробежке. Крупа тоже хорош. Когда в него начали стрелять, он понесся прямо на исполнителя. Тому деваться было уже некуда, и он влепил всё оставшееся из обоймы. А Жорку жальче было. Никогда о себе не думал. Перед смертью свою долю в универсаме отписал девчонке одного павшего товарища.

Макс зашел через кухню, Калашникова нес демонстративно, двумя руками. На голове, как положено, — черная вязаная шапочка с прорезями для глаз. Макс весь был в деле. Когда почувствовал жар плит и запах котлет, котлет ему не захотелось. Поварихи, пропуская его, вспыхивали глазами и выскакивали с черного хода. Но не разбегались, а толпились кучкой, ожидая характерных звуков.

— Ой, девки, что будет!.. — правильно поняла Ирка.

Появившись из-за служебной двери за баром, он увидел заваленный тарелками мощный стол. Только начав лупить по братве, понял, что немного не учел высоту стойки. Поверхность ее оказалась высоковата, и Максу пришлось бить не от бедра, а приподнимать автомат чуть ли не на уровень плеч. Первые секунды он нервничал, и вроде руки затряслись, но так славно ложились пули, что одного рожка ему хватило. Гул затих, Макс вышел на крыльцо и, обернувшись на завороженный персонал, вскинул в их сторону ствол автомата.

— У-у! — по-детски припугнул он.

Бабы завизжали, а он улыбнулся под маской. Его охватила стопроцентная уверенность.

А когда уже завел машину, ему вспышкой вспомнилось, как то же самое рисуют в американских фильмах. Там пули обязательно разбивают бутылки бара.

Через час город понял, что и Юртая, и его ребят больше нет. Вроде «слоны» понимали, на что идут, но настолько мощно это прозвучало, что присели даже старшие. Рассчитывали-то на двоих-троих. Бывало, конечно, разное. Слышали, вон Богдан в Питере девятерых чеченов похоронил. А тут все-таки двенадцать. К тому же десять от Юртая, а двоих хлопнули вообще чужих. Те из столицы погулять «удачно» заглянули.

Ночью на сборе Макса встречали будто вернувшегося с того света. Куртки друзей прижимались к нему подольше, чем обычно. Все же настороженность было не скрыть. Чуяли надвигающуюся тучу хлопот. Максу стало немного обидно.

— Парни, что-то я не вкурю. Что-то не так? — процедил он.

— Зачем ты так, Макс? Просто такого салюта не ожидали. Теперь надо понять, как двигаться дальше, — сказал сам Слон, глядя ему точно в глаза.

— Если решили идти, то до конца, их человек пять осталось, — сказал Макс.

— Девять, — возразил Слон той непрозрачной интонацией, где угадывался укор.

— Двенадцать и девять — очко. А так только по очкам выигрываем, — внезапно и незло расхохотался боксер веса мухи Салават.

— А ты посчитал, сколько за два трупа из москвичей встанут, как узнают, что это мы не разобрались, где слоны, а где мамонты? Двести минимум. Так что у тебя перебор, математик, — оборвал удаль Слон.

Утром все ушли в бега. Так решил Слон. Потом отгалдела пресса, милиция нарапортовалась, никто ничего не доказал, и рабочая стрельба пошла своим чередом.

А «слоны» стали брендом. На трассах и в кабаках, на предприятиях и в кооперативах весомо звучала фраза нового российского предпринимателя: «Я работаю под «слонами».


Но так уж вышло, что Макс пока гасился, сошелся с боксерами, что плотно стояли в рижском порту. Там он и вошел в другую бригаду. О случившемся когда-то в кафе в этой грядке, разумеется, знали и поначалу даже приклеили ему новое прозвище Пулемет.

Потом и у них началось жарко. Из-за казино. И вот вновь на нелегальном положении в спокойном коттеджном поселке Макс случайно глядел видик. Фильма называлась «Резня в день святого Валентина», где стильные гангстеры Аль Капоне расправились с семью конкурентами. Он не знал, что этот сюжет — культовый, и даже классика «В джазе только девушки» не обошла его. Все равно тут Максу стало обидно. В Чикаго последний очкарик знает про Капоне, а та горничная, что только что прибирала его простыни, считает его за коммивояжера.

А в это время где-то в шикарном ресторане один гангстер осторожно показывал другому на уверенные фигуры за столиком в зале:

— Аккуратно посмотри на стол, что рядом с колонной.

— Чьи? — переспрашивал собеседник после того, как сфотографировал взглядом цель.

— «Слоны», — уважительно объяснял первый.

Прозвище же Пулемет к Максу не прижилось. Максом он так и остался.

Прошло много лет, и, сидя за длинными скатертями на дне рождения у главы района, Макс перекидывался тупыми словечками с соседом, руководителем областного МЧС. Беседа текла, и военизированный мужчина с усами подошел к новости о недавнем убийстве в столице.

— Сейчас что… Вон раньше «слоны» в ресторане чертову дюжину одним махом перебили… — произносил он, аккуратно переваливая за щеками рыбку.

— Почему «слоны»? — недовольно спросил Макс. Его сразу покоробило множественное число.

— Так бригада такая была… лютые-е-е... они всех перестреляли, — объяснил служивый.

— Ну хорошо, а черт-то здесь при чем?

— Так тринадцать человек уложили из пулемета.

— Вы при должности, вам видней, — Макс даже не улыбнулся и с невидимой издевкой предложил: — Вам еще подложить?
действие одиннадцатое
Буратино
Все серьезное началось с того, как на рынке зарезали школьного друга Игоря-Буратино. Вадик окончил Горный, работал маркшейдером, а когда в 1991 году вдруг все проснулись другими, он оказался без зарплаты. Вадик набирал помидоры на базе, привозил их на «москвичонке» и старался не думать, как он выглядит. Игорь ему сразу так и сказал — торгуй, ни о чем не думай, а как подойдет кто из братвы — кричи, что помидоры мои, а я, если что, подъеду, сдую их.

Не прошло и недели, как на Вадика наехали, он дал в морду, и его зарезали.

Тогда Буратино с парнями влетел на рынок на своем «мерине». Не жалея блестящей машины, снес несколько прилавков и лупил рынок с полчаса. Он вскочил на ларек и оттуда, как атаман в степях Херсонщины, пообещал пощаду, если кто вспомнит убийцу.

— Кто лиходеял?! — гаркнул он, сам того не ведая, как такое слово слетело с языка.
Будто в пылающей станице, из рядов ему выкрикнули — братья Рузаевы.

Буратино слышал за них. Их звали цыганами. Они еще первыми военные склады начинали обворовывать.

Так как на рынке ничего больше ценного не было, вечером Буратино заглянул в их меховой магазин и лично ножом изрезал самую дорогую шкуру. Через ошалевшую продавщицу он передал: «Завтра в десять утра жду их на шоссе, возле кладбища, где шалман «Тихая жизнь».

Буратино его прозвали за то, что быстро вспыхивал. Он это прозвище привез из Афганистана.

На стрелку он привез взвод. У него в бригаде все были служивые. И выглядело это очень просто. Буратино с бойцами подкатил на нескольких военных газиках. Он так решил: таран — оружие героев, а на тонированных тачках врубаться в толпу — только ноги ломать. Машины они взяли в комендантской роте на пару часиков, пообещав знакомому прапору десять тонн горючки.

На встречу Рузаевы притащили народ отчаянный. Как говорится, от амнистии до амнистии, мама дорогая. Не поздоровались, в пяти метрах кадка от кадки встали. Рузаевские со старта нажали на блатную педаль, чтоб с ходу фасон с Буратино сбить.

Виноватил Рузаев-старший:

— За барыгу вскинулись? А ты ему объяснил, что он даже голоса не имеет? Не то чтоб граблями дергать.

— Вадик не тебе нос свернул? — спокойно спросил Буратино, глянув на дерганного юношу с измененной геометрией переносицы, стоявшего рядом с Рузаевыми.

Тут вообще началось. Как начали гаркать: «Да вы автоматчики! У вас одно плечо выше другого. Вы бы еще на пожарной машине приехали».

То шел уже ноябрь месяц.

Это чавканье Буратино уже не слушал. Он вспоминал, как во втором классе к ним пришел новенький и он сразу вызвал его на драку. Дрались они тогда в туалете и в таком возрасте умудрились разбить писсуар. Выиграл Вадик, и с тех пор они были не разлей вода.

Буратино смотрел сквозь противника своими деревянными зрачками.

Его ребята уже все поняли — говорить не дадут. Да и о чем? А один человек от братьев почуял нехорошее в окаменелости Буратино, и как умный из дерзких, осторожно втиснулся на заднее сиденье своей машины.

Как потом скажут, Буратино, конечно, погорячился.

Окончательно стал как мумия, выхватил пистолет Макарова и влепил в лицо Рузаеву. Потом второму Рузаеву. Дальше пошел бить уже прицельно. С неким смыслом, что ли. Чем он понравился, так тем, что доделывал начатое. Если бы тогда кто-то и захотел, то палец с курка не оторвал бы.

А когда страшно врагу, то надо делать еще страшнее. Это же старая солдатская примета. Все и начали лютовать. Довгаш — тот возьми да начни прыгать на лица уже рухнувших на асфальт. Заодно брал голосом. Как на тренировках в десантуре: «Никто, кроме нас!»

Он ещё в Афгане удаль расплескивал. Как-то даже гаубицу продал духам. Зачем? Так им надо из чего-то после ухода СССР стрелять. А то как лохи — с саблями. Да что там. Никто же не вспоминает, как по дороге из Афганистана много что потерялось.
Наконец Буратино медленно подошел к тому, осторожному, спрятавшемуся.

— Ну что, фабрика Веры Слуцкой, как реагировать будем?

Тот промолчал, но духовитый — глаз не отвел.

И они уехали, оставив одного живого.

Через полчаса мимо побоища проехала милицейская «канарейка». Водитель и сержант уставились на трупы, как на деваху в мини-юбке. Старший так решил: «Да ну их». И «газон» попер по своей колее.

Врать не будем, еще на обратном пути Буратино выпил из горла полбутылки сибирской водки. Но это не от рвоты. Буратино ведь сразу поехал к отцу Вадика.

Батя был из работяг. От него всегда пахло ремонтно-механическим цехом. Пальцы шершавые, кулаки стальные, беломорина жеванная. И ему надоело это вранье вокруг. Он как аккумулятор зарядился и тоже из проходной пошел бы в братву. Чтобы поквитаться, как настоящий коммунист. Да годы уже не призывные.

— Здравствуй, Игорек. Ты всех сук зарубил?

— Всех, дядя Витя, — сказал Буратино и в этот момент тихо заплакал.

— Спасибо тебе. Ты настоящий.

Дядя Витя тоже не выдержал. Но слезу не стал смахивать. Она доползла до его небритого подбородка и остановилась.
Буратино
А вскоре Буратино позвал вор Клещ. Ему братья Рузаевы отстегивали, и он решил поинтересоваться. После такой пальбы без посредников обойтись было сложно, и им стал один участковый. Он служил с племяшом блатного. Минером на флоте и с одним из буратининых тоже. Прицелились потолковать в мороженице, что прямо в кинотеатре, на проспекте Ленина.

Обе стороны набрали воздуха и пошли на сближение.

— Слышал, что люди вы приличные. И требования у вас были вроде обоснованные, но что ж вы так кидаетесь-то? — вежливо начал вор.

— А вы красиво приехали на машинах с кокардами, — импульсивно вставил язву один из еголюдей.

Тут его осадил законник:

— Ты к пивному ларьку иди так фыркать. Не видишь — мы беседу ведем. Хотя, конечно, это все старые лагерные заготовки, мало чем отличающиеся от игры в хорошего и плохого следователя.

— Вот стервецы, совсем разучились литературному такту, — улыбнулся Клещ на Буратино и тут же опять огрызнулся на своих: — Ты мне закури, поганец. Видишь, мамы с детками ходят.

А кисти у него были даже не синие от наколок, а зеленой отливали.

— Я вменяемому разговору рад, а тот, кого братья убили, был простой человек, друг мой с пеленок. Если надо — я отвечу. Только скажи перед кем, — так же деликатно зашел Буратино.

— Добро, а пока скажи, какая судьба тебя в наш мир закинула.

Слова потекли взрослые, не горлом, а интонацией. Клещ, как удав, все обвивал, выуживал, что в голову Буратино влезло, все притягивал к своему интересу. Через намек подходил к предложению, хотел забрать новую команду под себя. Издалека: мол, под ним порт и граница рядом, а там денег видимо-невидимо. Буратино аккуратно устранялся. Он правду говорил — они по черной жизни не мастаки стремиться.

— Аркаша, а ты куда смотришь? Накупи-ка крем-брюле да раскидай детишкам на улице, — приказывал вор одному из своих, чтобы грамотно сбить какую-нибудь тему.

Сошлись на том, что ситуацию на шоссе рассматривать надо как курсы повышения квалификации. И разошлись по углам.

Ноябрь плавно перетек в декабрь.

Понеслись яркие годы. Буратино все уважали за поступок тогда, у «Тихой жизни». Ему приклеивались даже не его подвиги, но он так больше никогда и никого не убил.

Но об этом другие не знали.
действие двенадцатое
Лирика
Просто все были уверены, что Ричард по прозвищу Ричард спит с Мальвиной, известной в тусовке как Мальвина. Они же все думали, что Мальвина сама себе придумала такое имя, а оно было по паспорту. И никто уже не обращал внимания, что они при встрече чуть ли не бросались в объятия, будто брат с сестрой после разлуки. Их частенько можно было видеть в фойе какого-нибудь кабака шепчущимися и внезапно хохочущими. И все знали, что Мальвину лучше не трогать. Поди цапни — и будешь месяц через трубочку питательным раствором пользоваться. Ричард же слыл злым боксером, и под ним ходила сотня.

А Мальвина была лишь провинциальная шлюха, перебравшаяся за удачей в большой город. Вечерами она шлялась по ресторанам, путала иностранцев и возила их к себе на съемную квартиру. Ричард ни разу не заезжал к ней домой.
Мальвина
Как это и бывает, парочка случайно налетела друг на дружку в ночнике. Напились до дров, но всё и тогда обошлось без секса. Очевидцы еще помнят, как в тот день, невменяемые, они завалились в валютник, и единственное, что Ричард мог выговорить: «Шанели мне, шанели». Потом Ричард не смог отъехать от отеля на своей тачке. Предусмотрительные таксисты аккуратно изъяли у него ключи. Так они всю ночь и дрыхли в крепкой обнимке в салоне.

В чем секрет их оригинальной любви, никто не понимал. У Ричарда в плечах косая сажень, а у Мальвины и первого размера в груди нет. Единственное, чем они были схожи, так это волосами. У обоих чернущие, но если у Ричарда короткая стрижка была естественной, то почти лысая Мальвина выглядела болезненно. Но при той жизни другие не совались в чужую подкорку.

— Может, они вместе завалили кого, а где тело закопано, помнит только Мальвина, — однажды предположил ломщик Лимон.

Просто на Ричарда Мальвина действовала счастливо. Как встретит ее, так прямо румянится. Пока рядом с ней, его можно даже толкнуть, а он и не заметит. Мальвина же была из тех, что находила себе проблемы легко и непринужденно. Черпанет лишнего — и начинается карусель. Если бы была пацаном, очень пригодилась бы на конфликтных стрелках.

Так, как-то в ресторане ей что-то гадкое сказал контрабандист, специализирующийся на модных брендах женской одежды. После чего его затылок встретился с бутылкой, а лоб со скатертью. Шампанское не разбилось в руке Мальвины, но Копернику хватило.

Пока Ричард летел ей на помощь, Мальвина пряталась где-то в подсобном помещении. Ее в шкаф для верхней одежды засунула официантка Людочка по прозвищу Три Звездочки. Коперник с Ричардом диалоги вести уже не мог, но за него встала крыша. Терли минут десять. Братва требовала либо тела Мальвины, либо тысячу баксов за урон прически их коммерсанта. Копернику слова никто не давал, а он только энергично моргал из-под вафельного полотенца, обмотанного вокруг его головы.

Ричард отшучивался, отшучивался, потом вынул две тысячи долларов и отдал.

— А еще штукарь за что? — поинтересовался равный по крови Ричарду.

Ричард со всей дури влепил боковой уже претерпевшему от Мальвины и обосновал:

— Если у вас такса — штука, то я и за себя заплатил.

А вечерком уже в другой ресторации они с Мальвиной дали концерт. Дуэтом, согнав полненькую студентку из консерватории со сцены, исполняли «На сопках Маньчжурии».

— Тихо вокруг, — баритоном начал Ричард, мастерски, будто эстрадный певец, держа микрофон.

— Сопки покрыты мглой, — немного томным тенором отвечала девушка, любовно глядя на него снизу вверх.

— Вот из-за туч блеснула луна, — медленно прижимая Мальвину, тянул Ричард.

— Могилы хранят покой.

Притом сделали они это, не сговариваясь, в стиле вальса. Так вышло, что Ричард от природы имел слух, а Мальвина закончила районную, но все же музыкальную школу по классу аккордеона.

Соседи не раз просыпались под её лихое «Зараза, брось. Бросай — жалеть не стану. Я таких, как ты, мильон достану. Рано или поздно, все равно ты придешь ко мне, моя зараза».
А пенсионеру Андрею Платоновичу песня очень нравилась. Он как слышал, так выходил с папироской, присаживался рядом и млел.

И всё шумело, пока нервы Ричарда не заканчивались, пока он ее не впускал, а она не выгоняла девку. Притом делала она это изысканно. Шикала: «Кыш отсюда! Меня Мальвина зовут». Кстати, ее авторитет всегда работал безотказно, а Ричард терпел. Но и в эти ночи они не спали вместе. Ричард ей отдавал диван, а сам устраивался на кухонной тахте.

Оно должно было случиться. И однажды Мальвина пропала. Нашли ее недели через три. Горло перерезано, да и пролежала долго. Лучше не смотреть.

Милиция поняла, что произошло. Ричард выкупил информацию. Так что дело никогда не было раскрыто за вечным розыском душегуба. И все понимали, что злодей получил всё, что ему причиталось. А уж на каком дне какого озера он плавает — такие вопросы в приличном обществе не задают.

Все думали, что Ричард озвереет, а он погрустнел.

Даже немного стал философом, что ли. К нему всё шли коммерсанты, некоторые требовали крови своих врагов. С того времени Ричард таким стал говорить: мол, приходи через полгода, если обида еще останется. Но так уж человек устроен, что через полгода никто по таким делам не возвращался.

Наверное, поэтому и выжил, когда началась резня между кланами. Очень даже повзрослел, а после награбленного ему хватило на достойную пенсию.

Он так и не женился. Один раз вроде нашел. В прямом смысле по запаху. Ее кожа так же пахла, как у Мальвины. Даже расцвел на время. И вдруг как шпалой по затылку. Взял да спросил:

— А ты на аккордеоне играть умеешь?

— Нет, — только и смогла ответить девушка.

— Зараза! — почти про себя чертыхнулся Ричард.

Да так, что в этот момент он на полсекунды стал похож на опасного и чужого.
действие тринадцатое
Слух
На северах Андрей как-то пробыл на гауптвахте суток десять, так там он боялся лишний раз губы облизать, чтобы от стужи не потрескались. А после, на границе с Афганистаном, когда они не понимали, с какого перепуга охраняют Таджикистан, стало жарче. Он с бойцами порой переходил на ту строну ущелья и караулил их караваны с опием. Они перебивали местных, а товар продавали уже на своей, вернее, нашей азиатской территории.
Андрей
Поэтому когда все восхищались, как он убрал из снайперской винтовки Рому Маршала, Андрей не реагировал. Для него это была незатейливая охота.

— А если тебя пытать будут, ты скажешь? — как-то спросил его товарищ по ремеслу.

Вопрос, конечно, был детским.

— Скажешь что?

— Ну там... где братва прячется?

Можно было отмахнуться или назадавать десяток встречных и таких же глупых, но Андрей спокойно протянул:

— Не-а.

Собеседник знал ответ, и у него с собой было припасено.

— Я в одном фильме про войну видел, что к нашему разведчику фашисты привели простого пленного и пытали его, понимая, что наш это не выдержит.

— Так этому случайному всё одно крышка. Что ж говорить-то? — удивился Андрей элементарности задачи.

— А если ребенка?

— Да не буду я говорить ничего!

— Так ребенок же кричит от боли?! Представляешь, что это?! — оробел даже тот, кто на днях ни за что покалечил вахтера, когда они забегали в один офис.

— Вот ты сейчас музыку в тачке на полную влупи — звука еще больше будет, чем от твоего ребенка.

Пришел момент, и Андрея по прозвищу Солдат продержали в одиночке с год. И весь срок в камере была парилка. Пространство просто не имело окна, а под ним располагалась тюремная баня. Андрею это было несложно.

Ему даже никто не мешал вспоминать, как он в плюс сорок лежал на раскаленных, острых камнях и знал, что если попадет в плен, то умирать будет медленно, с чавканьем.
действие четырнадцатое
Спишем
С каких щей Паша развернулся на слово, брошенное к тому же не в него, он никогда потом не анализировал. Но схватиться тогда пришлось крепко и вручную. Правда, в таких случаях он знал, что делать: подбородок прижать, назад поглядывать, а если попал и зашатало, то добивай — не моргай. Вот двоих парней из грядки Кубика он и уронил. Ему тоже перепало. Отсюда он обозлился. Уже с валяющихся сорвал их капитальные золотые будильники и для форсу бандитского закинул их в глубину ночного клуба.

Кстати, одни часы прилетели стриптизерше ровно по прическе. Деваха так смешно скукожила плечи и подогнула худые ноги... Она ведь решила, что опять стреляют.

— Ладно, Павлик, рвем отсюда, — потащил его за рукав и за собой приятель.
Паша
Пашу больше замечали как Вопросика. Он входил в бригаду боксеров, выглядел со своим вбитым носом, как боксер, а коронным его был — левый короткий, под локоть, в корпус и чуть вверх под ребра. Вопросиком он стал из-за своей манеры перебивать на стрелках. Он выходил из строя, незаметно приближался к сопернику и говорил: «Всё это красиво, но у меня вопросик».

Паша получал пока лишь с нескольких кооперативных кафешек, куда поначалу, еще в бытность чемпионства, его пригласили наводить порядок в среде зарождающегося класса новых русских. В одинокую съемную квартиру ехать после потасовки ему стало нелюбопытно. И он заглянул в родной «Веселый Роджер». Одно не учел — припарковал свою заметную тачку козырно, поперек всего и прямо возле входа.

А те, кто получил всё, что им причиталось в ночнике, неслись по проспекту в усовершенствованном составе и заметили.

Жажда поквитаться внесла шестерых. Они с таким грохотом обрушили двери, что Паша еще до появления разодетых под танцы фигур почуял и выхватил ТТ. Увлеченные атакой не заметили в темноте черную сталь и с ходу, переворачивая столы, рванули к нему.

Павел встал и выстрелил четыре раза. Он бил по ногам. Попал в одно бедро. Пьеса сразу закончилась.

Пятеро галопом развернулись и, толкая друг друга мощными грудями, ломанулись на воздух. Подстреленный, осев между столиками, неуклюже попытался подняться, оперся на стул, и рука соскользнула. Рядом шлепнулась крынка с грибным жульеном. Парень грустно, уже без испуга смотрел, как к нему подходит Паша. А подходить-то было — пару шагов. Он не детство вспоминал, а ждал пули, молча и с достоинством.

Паша обогнул раненого и осторожно выглянул на улицу. Он думал, что парни вынут железо из машин и вернутся с доводами похлеще. Паша понимал, что в таком раскладе ему придется стрелять уже не нежно. А они укатили. А Паша сэкономил четыре оставшихся патрона.

Засунув оружие обратно, Павел проводил их глазами. Тут из кафе тихо вышла официантка и ласково попросила: «Паш, зайди, пожалуйста».

Молодой человек аккуратно разложился на полу, немного раскинув руки, а из ноги кровища бежала, как из перебитой батареи на кухне. Свет уже зажгли, и лужа отливала нормальной мертвечиной.

— Я техникум медицинский окончила. Это артерия, это очень плохо, — обреченно произнесла девушка.

Паша потащил его в машину, взяв под руки. Сколько тащил, столько и лилось из него.

— Может, я перетяну ему? — вызвалась девушка.

— Четыре гильзы должно валяться. Найдите все, — попрощался Павел.

А девчонки стали все прибирать. Паша потом прилетал на их просьбы моментально. С ними же в милиции не шутили, а они его не назвали.

Проехав с километр, Павел спросил по-братски:

— Тебя как звать-то, горе?

— Ко-я, — замяв букву «л», обессиленно ответил паренек.

— Как?!

— Ко-ля, — что получилось злее.

— Ты откуда такой?

— В Горном учусь.

— У меня вопрос: ты где таких геологов себе откопал? — сквозь зубы, закладываясь в поворот, обругал его Павел.

— Потерпи, — один раз еще бросил Паша.

— Я стараюсь, Коя, — это была вторая фраза.

В салоне машины уже всё хлюпало. Они остановились возле дома знакомого хирурга. Когда сонный врач выбежал, Павел и сам знал — это всё. Теперь нужно куда-то девать труп. Он встретился со своими и показал им мертвого. Свои встретились с Кубиком.

Действительно, не вовремя тогда всё перехлестнулось. Они же на днях с его парнями в долях взяли под себя крупного коммерсанта. Что не помешало приехать на встречу заряженными. Павел тоже приехал. Его отговаривали, но у каждого своя позиция.

— За свое надо откусывать, — попросил он.

Кубику его люди заранее всё обрисовали в своей интерпретации, но он ждал довод Павла.

— Я не стал ждать, пока меня порвут, — коротко объяснил Павел.

Лидер необычно легко пошел на мировую:

— Ладно. Жалко, конечно, но бывает. Закопали тему.

— Стрёмная ерунда, — прошептал Павел, подходя к бару, где его приятель прикрывал разговор, аккуратно держа руку за пазухой.

— Съеду-ка я тоже с квартиры, — согласился напарник.

Через час, когда напряжение немного уплыло, начали обсуждать уже число контейнеров с каждой стороны. А Кубик будто пронюхал внутренний осадок.

— Я же сказал. Сам виноват, спишем, — дружелюбно сказал он и нежно дотронулся до руки рядом сидящего Паши.

Нельзя сказать, что это он произнес с циничной улыбкой, но что-то рентабельное в той интонации застряло.

А пальцы были у Кубика холодные, а на ладонях Паши только-только высох пот.
Колю же, из которого вылилась вся кровь, еще в ту ночь отвезли к больнице, бережно положили в приемном покое и ушли. Выглядело это всё категорично, и вопросов им не задали. Потом тело увезли родственники и должны были похоронить далеко в провинции.

Павлик, обыграв, что деньги от друзей-студентов, выслал очень приличную сумму на адрес родичей.

Когда Кубика застрелили, то, остановившись на панихиде перед гробом, Павел деликатно потрогал именно пальцы. Ему некому было рассказать, что они стали теплее.
действие пятнадцатое
Тонкости текста
Эту Марго, эту, как ее Слава называл, Орнеллу Мути, мог держать в узде только он. Она имела несколько кооперативных магазинов и каждый час неугомонно ныряла в новые коммерческие фантазии. Последний раз она в ажиотаже наживы променяла партию турецких сумок на полгрузовика ящиков с гранатами. И только потом таинственно завлекла Славу в подсобное помещение, где театрально проведя рукой по воздуху, торжественно и восхищенно объявила:

— Вот!

Слава молча приоткрыл двумя пальцами первый деревянный короб и сказал:

— Мути, а мы на войну собрались, что ли?

Кстати, гранаты оказались учебными. Маргарита, поняв, что ее обманули с бартером, требовала от Славы повстречаться с торговцами оружием из той воинской части, что прибыла из ГДР. Но Слава даже слышать не захотел.

— Ага, — отмахнулся он. — Они взамен этого добра мне предложат одну, но атомную.
Так что Мути он ее звал не за красоту.

В этот раз она все рассчитала и решила выкинуть на рынок постельное белье, полотенца, футболки с изображениями Муми-троллей.

— Это очень модно, — уверяла она, потом рассказывала, сколько нужно вложить денег, затем вновь причитала: — Слава, ты меня слушай, это очень модно. Очень.

По сравнению с гранатами тролли выглядели здоровой идеей. А так как печатать Муми надо было в Польше, то Славе пришлось встретиться с каким-то фирмачом и предупредить, что между Марго и Славой-Пластилином есть разница.

— Слав, он очень серьёзный купец. Про «Плейбой» слышал? Так это его фирма все журналы с телками печатает, — тарахтела Маргарита перед встречей.

— А «Плейбой» в Польше, что ли, печатается?

— Ты меня слушай, у него принты по всему миру.

— Угу. Вот он и решил ещё с нашими Муми-троллями империю свою расширить.

Как бы там ни было, но и доход с Марго был очень приличный, а Слава знал — время получалова только за то, что ты есть, проходит. Услугу бизнесу надо оказывать реальную.

За стол присели и поляк, и переводчица. По виду это явно была преподавательница со стажем. Она единственная была одета по-светски — приличная, не броская кофта и в цвет шерстяная юбка. Очки подчеркивали строгое образование.

Иностранный коммерсант был прикинут модно, на часах, а вот Марго заявилась во всех цветах радуги. Слава только на фоне гостей увидел, как отливают ее дикие тряпки. «Семафор», — ухмыльнулся он, но не произнёс.

Слава же был в форме: джинсы «Райфл», куртка «Райфл», футболка «Райфл», кроссовки «Найк» да золотая цепь с браслетом на кисти, конечно.

Когда в очередной раз партнёры громко произнесли слово «Муми-тролли», Слава начал морщиться и слегка оглядываться по сторонам. Он знал — улица быстра. Услышит кто — и прилепит новое прозвище, потом с кожей не оторвёшь.

Вам смешна фраза «С меня тролли получают»? Тогда она сокрушила бы репутацию. Вот, например, Жору-Обормота перебрендировали в Швондера после известного кино, так его карьера и не задалась.

Делать нечего, Слава выслушал весь этот яркий диалог молча. В принципе, один вид Пластилина говорил сам за себя. Лишь в конце он смутил специалиста по славянским языкам.

— Я гарантирую, что через два месяца партия белья с Муми-троллями будет у вас на прилавках, — перевела дама.
— Гарантируешь или отвечаешь? — это была единственная фраза, произнесённая Славой.
Переводчица несколько расправила плечи. Она мгновенно вкусила прелесть трудности. Выкрутилась, но ей потребовались пауза и лишние слова.

Уже вечерком, у себя за отцовским старинным столом доктор наук Алла Андреевна с удовольствием листала редкие, недоступные даже студентам, словари русско-польского языка. Вдруг она застыла и спешно набрала номер телефона.

— Софья Прокопьевна, как говорит молодёжь, вы сейчас упадёте! Помните тот непростой пассаж в повести про розы и шипы? Вы ещё предположили, что глагольная форма родилась благодаря скомкиванию гласных? Так вот, Софья Прокопьевна, фраза «он ответил своей тенью» имеет категорически иную смысловую нагрузку.

Алла Андреевна ещё объясняла, потом ещё и наконец торжественно, по-ребячески, почти воскликнула:

— Ну как?!

«Феноменально, коллега», — восхитилась в душе ее учительница.

Обе были неестественно благодарны Славе-Пластилину.
действие шестнадцатое
Уберег
С хохотком братва подрезала железнодорожный состав с сахарным песком. Знакомый с логикой путей железнодорожного сообщения им объяснил, где и как долго вагоны будут томиться до разгрузки, а они подогнали фуры и за ночь всё перетащили. Сами бы, конечно, не справились. Помогла смена из высшей школы спортивного мастерства. Договорившись с тренером, кто, в общем, и сформировал их бойцовские качества, они привезли на точку ребят так под полсотни. Все разрядники, шеи накачанные, уши прижатые, а кроссовки старенькие, выданные ещё к всесоюзной спартакиаде школьников. В принципе, просьбы старших было бы достаточно. Тем более что в зал к ним заглянул сам Юра. Тот Юра, кто висел перед гардеробом на огромной черно-белой фотографии. Он был изображён сидя на коленях, подняв обе руки, на глазах — по слезинке с чайные блюдца. Это Юра взял золото на чемпионате мира, опрокинув в финале турка за восемь секунд. Не Юра, а мечта любой империи. Не авторитет, как некоторые, а легенда. Но он уже пересел с той, подаренной ему партией, бежевой «Волги» на черный «Мерседес».
Юра
Сахарок перетащили куда надо, с подрастающим поколением поделиться не забыли и историю закопали в память. Вспомнили, когда из Москвы по их душу прибыла представительная делегация. Как писали в советской прессе, с конструктивным диалогом.

— Что они хотят? — спросили Юру.

— Хотят поговорить, — процитировал короткий телефонный разговор лидер.

И тут до всех дошло, что сладкое в больших объёмах вредно для животиков. Не то чтобы растерялись, однако призадумались — до стрелы напасть на гостей или всё же встретить не вероломно.

— А чего слушать-то? Они же не прокуроры, доказательствами перед носом трясти не будут, — отчасти справедливо заметил борец, известный всему центру как Пью.

— Багдад — город большой. Всех не переколотишь, — мудро решил Юра и скомандовал на беседу всем взять что-нибудь из твердого.

Столичные подкатили фартово. На колёсах, которых у парней ещё не было, на рубахах, что кооператоры ещё не привозили, с лицами, отливающими лютостью. С порога было видно — эти умели подтирать за собой. От них пахло, как из дула нагана после выстрела. Но ещё не воняло мертвечиной.

Но у Юры с собой было. Он убедил посидеть рядышком Кирпича.

До того как все собравшиеся за тем столом в отеле родились, Кирпич уже на Воркуту этапом по малолетке бродил. За Кирпича могли слово сказать и за рекой Амур. Кирпич лично знал Коржа — человека, который прошел всю Колыму.

Кирпич ничего Юре не гарантировал.

— Помолчу с краешку, может, вставлю ласковое слово, — пообещал он и добавил: — За долю босяцкую.

Но какую — не огласил, а интересоваться было невежливо.

Тёрли-тёрли неторопливо, ладошки под скатертью вспотели держаться за рукоятки стволов. На очередной круг пошли. Вроде прилично, на полутонах, на полусогнутых, на мягких, как у диких кошек, лапах, а нервы-то скрипят. Ведь кто-то должен уйти пустой.

Кирпич молчит, стопарик с конфеткой заказал, делает вид, что девок сисястых по ресторации разглядывает.

— Парни, сил больше нет. Жуём-плюем с час. Вот коммерс с нами. Дадим ему слово? — не выдержал марафона столичный человек.

— Давно надо было, а то как дятлы с медными клювами стучите друг об дружку, — с непереводимым спортсменам вывертом незаметно встрепенулся Кирпич, лишь на миллиметр повернув лицо в их сторону.

Дай ещё минутку — и Москва бы втянула опасность. Но бизнесмен, кто и лишился десятка вагонов со сластью, тут же впрыгнул. Он заметно трясущимися руками распахнул дорогой портфель, выхватил оттуда папочку, деликатно положил документы на скатерть и, побеждая страхи, затараторил о подписях, штампах и реквизитах.

Юра уныло посмотрел в потолок. Он вспомнил, как после десятого класса в горкоме партии ему предлагали без очереди на выбор несколько вузов. Инженерно-экономический он даже выговорить не мог. На торговый обиделся: «Ради меня гимн играл. Поищите халдеев в другом зале».

— Всё так? — прервал его воспоминания Кирпич, будто обернувшись к старшему из оппонентов. Тому, кто уже дошёл до уровня бронированного джипа.

И по-доброму, так естественно он это произнёс, с лёгкой грустью от кажущегося грядущего поражения своих ребятишек, что тот раскрылся.

— Да, так! Сам глянь, уважаемый, — и документы подвинулись к Кирпичу. Правда, уважительно. То есть «сам» было сказано бархатисто к наколотым перстням на пальцах Кирпича.

Кирпич взял кусочек от конфеты, лежавший на развернутом фантике, засунул его в рот, а саму бумажку развернул, положил на документы и, прожевывая шоколад, бережно разгладил фантик.

— Моя внучка недавно смотрит на конфеты «Мишка на Севере» и спрашивает: «Деда, а это коровка?».

— И что? — усмехнулся москвич.
— А то, что внучке я не сказал, а ты уже взрослый, тебе объясню. Север ошибок не прощает, вот что. А если понятнее, то не знал я, что здесь юристы собрались, — заметил Кирпич, юрко всем телом развернувшись к компании.
У гостей будто выдернули штепсель.

— Так давайте милиционеров позовём. Они нас и рассудят, — добил Кирпич.

Юра попытался тут же оседлать удачную волну, но хило разбирался в блатной каше.

— К тебе, Юрка, претензия побольше лезет. Ты в какие кусты меня завёл? Думал я — будет малинник, а оказались лопухи. Ты же зарубался, что парни на понятиях, — прошипел Кирпич. — Так, говорите, вы с Севером работаете? — посмотрел Кирпич уже на чужих.

Они промолчали, потому что это не было вопросом.

— Я с Севером полгода в бараке усиленного режима жрал рядом. День лётный, день пролетный, промежду прочим. Для молодых поясняю — это когда кушать через день дают.

— С Севером... — запоздало произнёс кто-то, и стало совсем проигрышно.

— Вот что. Я как интеллигентный человек бегать по улице с этой блеванью не стану, а вы все вместе уходите друг от дружки огородами. Но, чур, ботву не мять.

Разбежались менее осторожно, чем сходились. Кирпич человек тонкий, он не сказал Юре, что жизни спас. А не дураку это было понятно.

Но скажи мне, брат, и я скажу: когда цепляться не за что — цепляйся за язык.
действие семнадцатое
Обосновал
Прозвище Зима он получил еще пацаном. Во дворе шутили, что Серёга морозом прихваченный, оттого медленно так и думает. А Серый просто был обстоятельным человеком. Когда-то по малолетке он встал на черную дорогу и вот к сорока годам раза три уже побывал в тюряге. Было за что. Было, и стрелял, когда работал вместе с бригадой спортсменов. Но всегда поступал правильно. Уважение к отношениям он ставил выше личного дохода.
Для той братвы он был кем-то вроде конституционного судьи. Ведь когда практика понятий заходит в тупик — обращаются к бывалому теоретику.

Сегодня на родительское собрание погнала его жена. Зима уже много лет как отошел от крепких тем. Его Светка держала павильоны возле рынка, и им хватало. А к нему порой приходили молодые стремящиеся, будто прикоснуться к мудрости.

Его посадили за первую парту, а Зима следил, чтобы левая кисть постоянно прикрывала правую. Ведь увидят надпись «На Луне жизни нет» — не поймут. Все сидящие рядом нутром чуяли, что этот папа — в школе предмет неестественный. Зима смотрел на училку и пытался улыбаться. А она что-то чувствовала, стараясь на него не глядеть, но постоянно ее глаза разворачивались в него. Зима опасался, что его спросят, а учительница — что он ответит. А он еще не закончил муку с зубами, оттого и не выговаривал букву «р».

В конце собрания было решено собирать деньги на классные нужды.

— Папа Портнова, вы сдаете деньги?

— А кто их хланить будет? — толково произнес Сергей.

— Как кто? Члены родительского комитета. Их пять человек, — недоуменно произнесла классная руководительница.

— Елунда. Пять человек делжать общак не могут.

В классе стало тихо.

С тех пор за все деньги отвечал он.

И честнее члена родительского комитета не было во всем мире.
действие восемнадцатое
Благостная ведьма
Ну такая светлая погодка завернула в квартиру Пряника, что отлегло от него вчерашнее рычание с похожими на него. Он распахнул шторы, буквально вырвал прилипшие двери балкона и принял холодный воздух всей кожей. Еще бы потянулся, подняв руки к потолку, и вообще бы получилось полотно в стиле здорового соцреализма.

Ему захотелось туда.
Пряник
Пряник достал из чемодана все новое. С брюк, трусов, носков, рубашки с короткими рукавами он перекусил заморские бирки, помылся под душем с головой, что никогда поутру раньше не делал. Обдул волосы феном, оставшимся от сбежавшей на днях девки. Последнее было совсем уж невероятно, так как настоящие пацаны ни феном не сушатся, ни под зонтиками не ходят, ни в машине не пристегиваются. Выпив по спортивной привычке пару сырых яиц, Пряник вынул свое тело на светлую волю. В отличие от большинства его друзей по движению, он со спортзалом не завязывал. Мышцы его до сих пор были туги, будто не их обтягивала шелковая материя, а они ее.

Квартиру эту он снимал уже с месяц, что было для его способа жить рискованно. Подойдя к джипу, заметил, что грязный. Тут же вспомнил, где мойка. Администратором там, кстати, бегает классная штучка.

А вот пара передних колес оказались напрочь спущены.

— Вадик, привет. Мне бы тачку на день, а то колеса прокололи черти какие-то полосатые, — попросил Пряник по телефону.

— Быстро домой, я сейчас подлечу, — тут же выпалил друг.

Все верно, Вадик исходил из сложившейся практики братского уничтожения. Рвали колеса, после чего спокойно стреляли владельца машины. Ведь удобно: человек на корточках, согнутый пыхтит, а ты подходишь и спокойно так ему в затылок — шлеп. Даже второго шлепа не требуется.

— Да это сосед, наверное. Я просто на газоне припарковал опять, — улыбнулся Пряник.

— Залезь за стены, я говорю! — приказал по-дружески Вадик и хлопнул трубкой.

А Пряник был уверен в безмятежности ситуации. И пошел он по улице прогуливаться. Пройдя метров сто, заметил, как ветка с дерева перегораживает ему дорогу на уровне лица. Не стал нагибаться, и листья прошлись по его лбу. Они напомнили ему руки мамы, а до Пряника не дошло, что сама эта мысль для него совсем чужда. Дойдя до перекрестка, вспомнил: за последние годы он сейчас первый раз прошел с километр.

— Ты все-таки просишь, чтоб тебя сделали! — выкрикнул из приоткрытого окна «БМВ» Вадик, визговато шинами подлетев к тротуару.

Пряник плюхнулся на переднее сиденье, а два молчаливых выскочили из «БМВ».

— Жалом поводите вокруг, — прикрикнул им Вадик.

Пряник обратил внимание, что там, на улице, было солнце. Оно не могло пропасть так быстро, а в салоне им не пахло.

— Ты нормальный, нет? — повернувшись вплотную к нему, зло спросил Вадик.

— Да ладно, — отстраненно отмахнулся Пряник.

Ну, вылетело вдруг из головы и все из вчерашней стрелки. Стол длинный коричневый без скатерти в кабаке — помнил. Даже солонку с какой-то красной росписью. Лицо того, кто с час в него целился, тоже помнил. Наколки на запястьях его. Во! На правом было написано: «Идущий в ад попутчиков не ищет».

Еще как в тумане всплыли слова их идеолога: «Пацаны, а если в тюряге встретимся, что делать будете?».

— Ствол при тебе? — Вадик прервал поток сознания Пряника.

— За холодильником, — признался он.

— Что происходит?! — реально разозлился Вадик, потянувшись к бардачку.

Вадик пошуршал внутри пятерней, достал ТТ и приложил его к груди Пряника. Пряник прижал железо двумя ладошками. Так делают в кино деревенские девчата, когда им любимый дарит цветастый платочек.

— Пряник, — попросил Вадик более тонко. — Ты вчера им очень даже уверенно плеснул, когда они паруса надувать стали.

— Да ладно, что такого-то.

— «Вы хотите нас убить, а мы не хотим этого. Поэтому, чтобы вы нас не убили, мы постараемся первыми вас убить» — по мне, так доходчиво получилось, — процитировал Вадик.

— Это я так? – неподдельно удивился Пряник.

— Нет, это мы «Спокойной ночи, малыши» гуртом слушали!

Вскоре шины запломбировали, а подозрительного ничего вокруг не сыскали. Мужчины обнялись и разъехались. Двоих парней Пряник с собой не прихватил, придумав Вадику ну что-то уж совсем убедительное.

Когда он сел за руль, рукоятка от ТТ, засунутого за ремень, впилась ему в спину. Пряник крякнул, вытащил и положил оружие в карман водительской двери. Ехал он медленно, наблюдая за мизансценами за лобовым стеклом. Притормозив на перекрестке, провел глазами по старушке, проходящей вдоль его мощного бампера.

«Я никогда в жизни не переводил старушку через дорогу», — медленно подумал он.

За глубокой пенсионеркой появились два мальчугана в форме какого-то явно суворовского училища.

«Я никогда в жизни не думал, что можно учиться в суворовском», — еще раз произнес про себя Пряник и засмеялся. Он представил, как за руку переводит их через дорогу.

Сзади сильно гуднули. В зеркало он увидел примерно такой же черный джип. Пряник тоже нажал пару раз на сигнал, мол, заглохните. Вынул ключ и вышел из машины. Из той тоже высыпала братва, но, распознав своего, немного остепенилась. А Пряник пошел прочь. Будто не видя их.

— Братуха, мы че-то не вкурили! — крикнул один из них ему в спину.

А Пряник поднял обе руки и громко так:

— Виноват, больше не повторится!

У орлов пожались плечи, отлегло, и они уехали. В садике возле пруда Пряник сел на скамейку возле мамы. Мама поправляла одежду малышу.

«Я никогда не думал, что надо так заправлять свитер детям», — туманно наблюдал он.

И у него устало в душе.

Вчера вечером, уже после дискуссии с враждебными, весь такой на энергичных движениях, он влетел домой, забрал из ванной форму для тренировки. Выскочив на лестницу, увидел бабульку. Она мучилась с дверным замком. Пряник уже стоял спиной к ней, но, когда лифт раскрылся, развернулся, подошел и сказал:

— Дай!

Она хитро на него посмотрела снизу вверх.

— Ой, извините, дайте я вам помогу, — поправился Пряник.

Замок и ему не подчинился. Пряник зашел вновь домой, легко перемахнул на соседний балкон и влез в открытую форточку. Воспитанный улицей, в детстве он воровал через окна. И теперь со сладостью отметил, что змеиный навык не пропал.

Пока шел до двери, увидел книги, книги и уловил запах. Такой теплый, успокаивающий, какой, наверное, бывает только в квартирах академиков. Когда он отворил дверь изнутри, ему захотелось здесь немного побыть. А старушка и пригласи чайку попить.

Таких скатертей он отроду не видел. Толстенная, с бахромой. Еще чуднее было то, что хозяйка накрыла белой скатертью стол, чтобы только чашки и блюдце поставить. Покопошилась, незаметные фразы, а Пряник уже отпивает чай с травами. Пар от него — закачаешься.
Ему вдруг захотелось попасть класс так в пятый и чтобы эта соседка стала у него классной руководительницей.
— А почему сейчас из блюдец не пьют? — разорвал улыбчивую тишину Пряник.

— Потому что разучились, — мило ответила бабуля.

— А вы профессор? — оглядывая книги, совсем уж по-детски спросил Пряник.

— Детская писательница, скажем так. А вы, сударь, значит, бандитом промышляете?

— Ну… Ну, если уж вы так… То да, по-вашему — бандитом.

— А по-вашему?

— Мы друг друга пацанами зовем.

— В деревнях пацанами называют тех, кому отец еще штаны не сшил.

— Точно! — засмеялся Пряник.

— А вы когда-нибудь думали, что для честной жизни нужно больше мужества, нежели стрелять из ружей друг по дружке?

— А ваши книжки про что? — Пряник и вправду будто не услышал.

— Про приключения Гоги и Магоги.

— Это детвора?

— Они уже выросли. Они из великого сборища полчищ.

— Красиво, — оценил Пряник, ничего не поняв. Откуда он мог знать о пророчестве Иезекииля?..

— Они положительные герои?

— А вы знаете, что первым в рай попал разбойник?

— Это вы такое детям пишете?

— Нет. Это до меня детям уже написали.

Пряник повел глазами по фолиантам, будто по иконам, и искренне вздохнул:

— Мне другие песни пели — «Шире шаг от рекордов к рекордам».

Теперь Прянику неловко было. Он захотел встретить соседку вновь и назвать ее по-человечески, по имени-отчеству, а как это сделать, забыл.

Посидел на скамейке еще немного. Мама сменилась на другую маму, и Пряник пошел к джипу. Странно, что в садике не продают эскимо. Он уже лет десять не ел эскимо.

Сев за руль, стал копаться в куче музыкальных дисков. Черного рэпа, черного металла ему не хотелось. Он вроде бы и знал, что на этом край в его хламе, но перебирал. Вдруг вынул странное. На диске была изображена красивая женщина. Он никогда таких красивых не видел. И имя дивное — Чечилия Бартоли. Это было написано на итальянском, но Пряник перевел и забыл обалдеть от этого.

Он всунул диск и боковым зрением заметил тень через тонированное боковое стекло. Развернулся и посмотрел в тень.

«Черт! Откуда в нашей многоэтажке у бабули потолки под пять метров?» — последнее, о чем он подумал.

И восемь пуль, что были в обойме, все полетели в Пряника. Без боли, без страха он почувствовал, как поднимается, проходя сквозь крышу иномарки. Трепетно наслаждаться голосом оперной певицы ему это не помешало.
Но фокус-покус оказался в том, что пули не пробили стекло, а Пряник очнулся от всей этой благости. Дошло, называется. Он рванул рукой к ТТ, который если бы имел глаза, то смотрел бы на него из кармана двери как на кретина.
И тень исчезла.

Пряник аккуратно вылез из-за руля. Скоро вновь подлетел Вадик.

— Он что, из рогатки пулял? — рассуждал Вадик, трогая пальцами ссадины на стекле.

Они дернули в квартиру Пряника. На лифте не поднимались, не спускались.

Пряник напоследок обернулся на дверь бабули, и с затылка к спине побежали мурашки. Дверь была чужая, плоская, не обитая кожзаменителем, без медных гвоздиков.

С того времени он верил в ведьм.
действие девятнадцатое
Крестоносец
Люцифера спас нательный крест. Распятие воистину висело на нем успешное. Люцифер сначала сундучил золото, захваченное его командой при игре в напёрстки, а после, когда уже кулек рвался от напряжения, решил отлить себе цепь.

Уверенно зайдя к ювелиру, он лихо вытянул из-за пазухи целлофановый пакетик от плейера из магазина «All Stars» и шмякнул полупрозрачным кутулем о столешницу.

— Хватит? — похвастался он.

Пожилой мастер аккуратно пошуршал щепоточкой пальцев внутри и вздохнул:

— На кольчугу?
Люцифер
Люцифер выбрал самое модное плетение цепей — «Бисмарк», граммов так в сто пятьдесят. Тяжелее смотрелось бы вульгарно даже на его загривке мастера спорта международного класса по классической борьбе в предельно тяжелом весе. Тем не менее с горсть, и притом его, все равно осталось неиспользованного.

— Молодой человек, вы что исповедуете в свободное от бандитизма время? — с бархатной улыбкой без обиды спросил ювелир.

— Я что, на попа похож? — резко встретил иронию Люцифер.

Ему, в прошлом старшему лейтенанту Спортивного клуба армии, показалось, что под «исповедуете» дедушка разумел чуть ли не служение в церкви.

— Боже упаси! — замахал упругими кистями мастер. — Я лишь хотел узнать, вам на грудь молодецкую вешать крест, звезду Давида или, может, вы ортодокс — пятиконечную?

Люциферу до этого негде было узнать за Давида. Давид у него ассоциировался только с Давидом Сухумским, а он его не любил ещё с полуфинала чемпионата Европы. Против красной звезды он ничего не имел. Он ведь, по большому счёту, за неё долгие годы здоровье иностранцев в кучу сгребал, но в этот раз ему в пятиконечной почудилась пятикопеечная. Незнакомое «ортодокс» он осторожно пропустил мимо ушей.

— Я что, на нехристя похож? — опять нашелся Люцифер.

Ещё слабо было сказано, ведь Люцифер и в мастерской умудрился оскалиться. И если бы мастер был христианином — перекрестился бы. В частоколе крепких зубов справа и слева наверху у Люцифера вылезали два острых клыка. Он такой был от природы. Когда жил на ковре, все подтрунивали. А началась новая волна, он отрастил себе патлы, а при длинной чёрной немного вьющейся гриве стал вылитым Люцифером из комиксов. Комиксов тех ещё никто не видел, а прозвище Люцифер к нему пристегнулось. Уж так устроен уличный язык. Он вкуснее и крепче литературного.

К тому же новое имя предельно женилось со временем. Попробуй не всерьез прими обоснование «Я под Люцифером хожу».

А крест тот в восемьдесят граммов он осыпал еще бриллиантиками, сапфирами побольше и рубинами здоровенными. Ну не выкидывать же то, что осталось от бабских колец.

И надо же было тому случиться, что буквально днями после обновки Люцифер влетел в неприятную историю. Трудно сейчас сказать, кто на кого напал первым, но свалка завязалась неравная. Люцифер одного обнял, скомкал ему рёбра, отшвырнул, но ему врезали тяжелым по затылку. Асфальт под ним заныл, и он понял, если упадёт — затопчут, кони педальные.

Люцифер интуитивно, одной правой снял с себя украшение и как велосипедной цепью хлестнул окаянного по глазам. Крест правой рукой Христа попал в зрачок, и человек, захлопнув лицо ладонями, согнулся. Перехватив цепь в левую руку, правой Люцифер подтянул за шею третьего и воткнул крест ему в шею. Так как изделие было длиною сантиметров в двенадцать, то Спаситель вошел в тело по грудь. Брызнуло.

Из подкатившей тачки высыпало столько братвы, что никакие бы греко-римские навыки не уберегли. Но Люцифер нашёлся.
Он, присев на четвереньки, глядя, как на него бегут, прильнул к кровавому болотцу на плече лежащего и пару раз с подобающим звуком втянул бурую жидкость.
Что важно — экспромт искренний и интуитивный, заранее он не готовил.

Надо прямо вспомнить — люди остановились. Как метко подметил первый снизивший ход: «Леший!».

Уже вечером Люцифер за этим усмотрел знак. Он приехал в ближайший храм к батюшке. Тот не смог отказать ему в уединении и выслушал драму в подробностях. Святой отец сказал Люциферу то, что тот хотел:

— Господь тебя уберёг, сын мой.

Священник про себя заметил еще одно: «А зачем, понятно только ему».

Нельзя сказать, чтобы Люцифер вот так сразу стал богобоязненным. Но он натурально считал, что если ему в грудь стрельнут, то золотой Иисус примет свинец на себя. Ему за десять лет так и не стрельнули, а Люцифер знал, кто хлопочет.

Когда он попал за решетку, то так самозабвенно объяснил все начальнику тюрьмы, что тот разрешил ему не снимать золота.

Когда же в оперчасти заметили, мол, драгоценности в камере только к конфликтам приводят, подполковник отмахнулся: «Да кто ж с него крест сорвет, это же Лю-ли-ци-фер!».

В тюрьме он плотно сошёлся с местным настоятелем церкви. Напряг своих кооператоров, те все отремонтировали правильно, колокол слили, иконы в нужных окладах доставили. Люцифер так вжился, что администрация его на волю со слезами выпускала.

Сегодня возле моста стоит самая крепкая церковь в округе. Там Люцифер служит официально. Именуют его отцом Александром. Священники порой посмеиваются над его невежеством в каноническом деле. Порой уважительно кивают. Ведь все признают его дар убеждения. Его частенько призывают родители, бизнесмены. Когда их дети или подручные отбиваются. Тогда Саша приходит в рясе, садится напротив, слушает для порядка несколько предложений, а потом делает дело.

— На тебе же креста нет, — приникает к собеседнику Люцифер, взвешивая тот самый крест на ладонь. — За Христа люди кровь проливали. Я из тебя мясо дурное-то выбью.

И в этот момент любой разглядит его клыки и чует, что пора бросать пить и начинать заниматься спортом. Большинство, между прочим, исправляются.

Что касается храма, то на него жалуют и не стонут. Откуда, вы думаете, там столько мрамора?.. Люцифер в жару поглаживает его прохладные внутренности. Он доволен, что столько ерунды пролетело мимо, а он превратился в хорошего человека.
действие двадцатое
Как гангстеры это закапывают
Жена все-таки заставила Беспризорника отметить в ресторане приезд их двенадцатилетнего сына на побывку из знатного американского колледжа.

— Андрей Евгеньевич, можно вас на минутку? — попросил крепкий парень в дорогой кожаной куртке.

Он сказал это деликатно, но все же выбиваясь из интерьера роскошного заведения. Кушающие заметили некоторые потертости на его лице. А они как раз и остались от недавних по нему касаний кулаками.

Худой с нервным лицом, похоже, его понял, встал, произнес «извини» и ушел.

— Куда он? — спросил мальчик.

— На срочное совещание, — недовольно ответила мама, держащая спину несколько искусственно, но абсолютно перпендикулярно мраморному полу.

В четыре часа ночи у нее рядом с широченной периной завибрировал мобильный.

— Ты думаешь, я с девками гулял? — это было произнесено медленно, но голосом, похожим на голос Андрея Евгеньевича.

— Я, свинья, ничего не думаю. Придешь домой — поговорим, — проснулась жена.

— Тогда открывай дверь. …. Будить ребенка не хочу.

Он стоял в проеме. И первое, что подумала супруга, было: «У человека не могут быть такие огромные уши!».
Беспризорник
Голова его была также огромна. И зубы наружу, так как он не мог полностью сомкнуть губы. Со лба до носков ботинок кровь стекла час назад и застыла уже, будто холодная лава. Жидкость почернела, засохла и шагать по наборному паркету ему было трудно. В этот момент за спиной женщины что-то зашуршало и мягко стукнулось.

Она обернулась и увидела сына. Он встал посмотреть на папу и потерял сознание. Ужас же от увиденного был таков, что у нее не сработал инстинкт матери, и она бросилась к мужу.

— Пленка есть? Накрыть кровать, — спросил он, и только сейчас женщина заметила, что ему трудно разжимать зубы.

Лена вытащила покрывало, хотя это ничего не решало, а он медленно прилег.

Джинсы она даже не стянула с него, а вынула, как две соединенных трубы. Рубашку разрезала кухонным ножом, и это было со стороны похоже на предоперационную ситуацию в прифронтовом госпитале. Чистой, потому что новой, кухонной губкой Андрей был обтерт.

Голый он стал еще неестественней. Голова еще больше стала походить на баскетбольный мяч, а на жилистом теле между прежними ранами выступали колоссальные кровоподтеки.

Только прошлых пулевых на нем было штук шесть. Это не считая зеленой наколки спрута на правой груди. Но дырки уже приняли цвет кожи. Да то и случилось несколько лет назад, когда его подкараулили у машины. Ножевых отметин осталась парочка. Одно проникающее, изящное, прямо под сердце, второе — сабельное, чуть ниже грудной клетки. А все потому, что гангстер Беспризорник был живуч, а ранами клеймен, будто фартом.

— Я позвоню в скорую, — тихо произнесла Лена, попытавшись пальцем дотронуться до его головы.

— Они ментам сообщат.

— Ну и что!

— Я что, на потерпевшего похож?!

Нервы ее включили режим самосохранения, и она тихо рассмеялась. Стерев слезу жалости, метнулась в аптеку и купила пакетище обезболивающих уколов.

Утром Андрей сказал: «Передумал умирать — вези в больницу».

К утру, кстати, приехали его люди. Они-то и рассказали, что из ресторана он на минутку решил подлететь на разговор. Его человек, получивший на предварительной беседе в зубы, но успевший назвать имя своего старшего — «Беспризорник», предложил Андрею Евгеньевичу собрать ребят. Но плохо он изучил шефа. Андрей зарекомендовал себя еще в 14 лет, когда его никто и не звал на серьезную рубку, а он прибежал, примкнул к взрослым и молотком в лоб положил мастера спорта по тяжелой атлетике.

Здесь же все пошло наоборот. Андрей думал одним своим появлением застать наглецов врасплох. А те, наплевав на его славу, тут же опрокинули его таким же молотком в висок. Потом поколотили лежащего, потом завернули в пленку для парников, вырванную из-под рядом ухоженной клумбы и засунули под джип. Со вторым обошлись примерно так же. Но он лежал под «Крузаком».

Когда появился Тимур, и из-под джипа вытащили два кокона, чтобы везти закапывать, бригадир в месиве разглядел уважаемого.

— Это же Беспризорник.

— И? — отпустив край пленки, за которую он тянул сверток, не понял красавец.

— Это неправильно, разматывайте.

Из открытого окна соседней машины другой человек Тимура только ахнул: — Что тогда убивали, чтоб разматывать?! — он набрал номер предупредить, мол, не приедут в нужное место, а пока тыкал пальчиком в кнопки, причитал: — Заматывай, разматывай. Нас-то он не размотал бы.

— Все?! — крикнул на него Тимур.

Андрея хотели отвезти к врачу, но он гордо заявил, что обойдется, мол, второго отвезите. И поковылял пешком. Чтобы его случайный водитель согласился посадить к себе, отдал долларов так шестьсот.

Вскоре ему вставили пластину в висок, лобовую часть, челюсть. Ребра тоже срослись, и вот пришло время потолковать. Тот, кто его спас, приехал один. Тимур понимал, что если нарисуются его любители молотков, Беспризорник их пристрелит и все дела. А зачем это нужно? Нервы и так ни к черту при такой жизни.

Они сели в баре, нежнейшая официантка изысканно поставила им чайничек.

— Как будем закапывать вопрос? — осторожно спросил Тимур.

Тимур был не из простых. Его зауважали еще четверть века назад, когда он на Медном озере Веселого застрелил. Тот тогда возьми да подковырни его: «Ты волыной кого хочешь здесь попугать?». Тимур и стрельнул с метра, прямо ему в лоб.

— Для начала мне слегка надо понять — ты отвечаешь за своих?

— Отвечаю, — вынужден был согласно всем понятиям ответить Тимур. — Разреши? —Тимур потянулся к сигаретам.

— Без проблем, — безразлично ответил Беспризорник, мгновенно схватил огромную хрустальную пепельницу и жахнул ею по кисти Тимура. Кисть распласталась по полировке, разделилась надвое и стала похожа на плохо отбитый кусок стейка.

Тимур не отдернул то, что было рукой. Он почти ударился от боли головой о столик и гулко зашипел.
— Закопали? — спросил Андрей Евгеньевич, не убирая пепельницы с кисти. Кисть на глазах вспухала.

— За-ко-па-ли, — яростно согласился покалеченный.

Так это все быстро и незаметно вышло, что недалеко сидящие вроде что-то поняли, но не поняли ничего. Андрей убрал посуду. Тимур убрал руку между ног. Ему было так больно, что закружилась голова, и он откинулся на спинку кресла.

— Чайку будешь? — спросил Андрей, когда Тимур очнулся вдруг.

— С чабрецом?

— Девушка, вы нам с чабрецом принесли? — крикнул Андрей, а девушка, не шелохнувшись, одобрительно моргнула и даже сделала какие-то пассы руками. Наверное, от страха она показала, как собирают на полях чабрец.

Андрей налил. Сначала Тимуру.

— Мелочь, конечно, но пусть твои куртку новую моему купят. Но такую же, она редкая, в такой, говорят, Че Гевара ходил.

— Найдут.

— Ты встал за склад Клопа? — спросил Беспризорник уже о будущем.

— Да, мы.

— А я со стороны вдовы. Работаем?

— Работаем.
действие двадцать первое
Как же так
Эдик выиграл чемпионат города четвертый раз. Вышиб соперников и очень устал. После награждения и душа без мочалки, он сидел на опустевшем первом ряду трибуны и тупо смотрел, как по залу стайками дохаживают тренеры, переговариваясь, куда пойдут выпивать. Было забавно, как пожилая уборщица, кряхтя, залезала между канатами на ринг вместе с белым пластмассовым ведром.

Неожиданно перед ним встал Сироп. Он когда-то тренировался «тяжем», оставил пару кроваво-слюнявых клякс на ринге, потом остыл, но часто приходил на бои.

— Чем наградили, дружище? — со скрытой иронией спросил Сироп, отливая новым спортивным костюмом и неестественных размеров японскими часами «Ориент».

— Часы «Ракета» в желтом корпусе с гравировкой от института физкультуры, — без гордости ответил Эдик, тихо пнул спортивную сумку и предложил: — Можешь себе забрать.

— Да ладно, — смутился Сироп, решив, что он немного обидел чемпиона.

— У меня таких уже три штуки. Мне их на чем носить? — зло продолжил Эдик.

— Да ладно, Эдик, ты молодчина, пошли-ка в бар. Там туда-сюда, с людьми новыми познакомлю, — и Сироп поднял его сумку, протянув Эдику свою холеную, но сильную ладонь. Такими бы ручищами из баобабов сок выжимать, а она тяжелее лопатника ничего хватать не хотела.

Встать у Эдика получилось так же ловко, как у уборщицы с ринга. Руки висели, как у тряпочной куклы на витрине магазина, ноги казались соломенными — вот-вот подломятся.

— Может, я пойду посоплю дома? — без надежды произнес Эдик.

— Пошли, пшли, пшли, — по-дружески тянул его Сироп.

В модном пивняке с предсказуемым именем «Жигули» их встретили, вставая из-за тяжелых деревянных столов. Было видно, что Сироп здесь имел вес.

— Четырехкратный победитель чемпионата города по боксу, кандидат в мастера спорта… Э-э-э-дик Берестов, — представил Сироп товарища, специально проглотив гласные фамилии, получив такое вот сочетание — Брств.

— Только не бей, — шутил кто-то, пожимая Эдику руку.

— Уважаю, — хлопал другой.

— Эдуард, всегда открыты для тебя. Только без травм, — произнес с улыбкой буфетчик, специально выйдя ради Эдика из-за стойки.

У Эдика перед кружкой пива появилась тарелка с зеленым горошком, сосисками, горячей картошкой. Все это быстро состряпали, хотя меню не предусматривало. Эдик засмеялся, так как не смог правой рукой поднять кружку. Поднял обеими ладонями и отпивал маленькими глотками, будто грелся у костра.

— Слушай, как профи хочу спросить, — подсел к нему паренек, по виду явно не безразличный к уличной резне. — Тут в зал возле балетного училища водяную грушу купили. Ставить удар на ней быстрее получится?

— Я вот щас даже кружку с трудом на стол ставлю, — вздохнул Эдик. Ему было не до энергичных бесед. — Да, честно говоря, главное не удар. То есть не руки, а ноги. Ноги не поставишь — сам будешь как водяной мешок.

Вскоре от Эдика отстали, и с пол-литра пива ему стало спокойно. До него как из-под подушки доносились какие-то слова, обрывки: «… у него глаза на затылке… он задом сдает, сдает, досдается… по-любому с него получать надо…».
И тут, как на ринге, когда хлоп — и коленки сами подгибаются. Сироп с грохотом летит с мощным стулом на пол. Кружка пива едет боком, разливая все по столу, а зеленый горошек оказывается у Эдика на брюках. Будто со стоп-кадра на ускоренную перемотку нажали.

У Эдика зрение проснулось. Медленно отодвигаясь от стола, он для виду потихонечку начал отряхивать одежду. На фоне опрокинутой снеди увидел упругую спину, а по движениям понял, что Сиропа душат. А во главе стола нарисовалась фигура. Она гаркала: «Сидим ровно, мыши».

С положения сидя, вскакивая и бросая все тело вверх, Эдик засадил не кулаком, а открытой ладонью ему в подбородок. Получилось страшно. Фигура чуть не откусила язык, чуть встав на пятки, чуть сделав шаг назад, и рухнула.

Второй удар Эдик нанес уже по тому, кто поставил коленку на грудь Сиропу. Тут влепил в ухо, немного сзади. Этому тоже хватило раза. Он мягко лег на Сиропа. Тот юрко выбрался, по-крестьянски обтер рукой рот и с размаху с нескрываемым удовольствием ударил лежащего ногой в голову. Даже тот, кто не видел соединение носка его кроссовки с черепом, понял — это серьезно.

— Ну чо?! Лохи печальные, барыге своему передайте, чтоб вазелином запасался, — в принципе объяснил Сироп ситуацию, наклоняясь над тем, кто сник первым.

Этот с кровью за щеками уполз сам, за вторым вызвали врачей.

Эдик первый раз дрался с гражданскими кость в кость. Раньше бывало, но он всегда старался попадать по бокам. Странно, но усталость исчезла. И ничего он не стал говорить вечером Сиропу. Хотя из заведения им донеслось, что приезжала советская милиция, а тот, кого ногой, — совсем тяжелый. А то, что в «Жигулях» никто ничего не видел, так это и не обсуждалось. Это сам Сироп потом в ночнике первый начал выделываться.

— Когда бегемот этот меня чуть не раздавил… Хорошо, рядом Эдик. Три удара — и два хирурга при деле, — с гоготком поливал Сироп, не скрывая налившегося флюса на верхней губе и демонстрируя ссадины на шее.

Эдик уставился на Сиропа. Еще немного послушал и как бы вскользь сказал:

— Да ладно, пару раз ткнул.

— А с ноги как ты его убрал! — почти криком добавил Сироп.

Эдик развернулся к стойке.

— Извини, как тебя зовут? — спросил он бармена.

— Можно Саша, — уверенно ответил буфетчик.

— Паша? — сквозь музыку перекрикнул Эдик.

— Саша, Саша.

— Александр, на минутку приглуши магнитофон, пожалуйста.

Всем вокруг стало заранее неловко.

— Сироп, как же так? — произнес Эдик, четко смотря глаза в глаза.

Никто ничего не понял, поняв что-то.

Затем Эдик встал и ушел. Сироп потом еще пожал плечами: мол, что это он? Они иногда встречались, Эдик подавал ему руку, но показательно сухо.

А Эдик оказался невезучим.

Вскоре он женился на красавице, она быстро сбежала, оставив ему ребенка. Эдик пошел в гору, стал во главе сурового коллектива, а к сыну очень внимательно относился. Даже нанял для него преподавателя из Академии художеств. Было красиво, как на набережной при мольберте пацана учит взрослый мастер, а в десяти метрах припаркован тонированный джип прикрытия. На всякий случай с двумя братанами.

Теперь все забыли, как он с сыном ехал на озеро купаться, а возле железнодорожного переезда их обоих расстреляли. Когда хоронили вместе, то ребенок лежал в закрытом гробу. Так ему перепало. Тогда это тоже многих покоробило.
действие двадцать второе
Вилки-моталки
Коля с рождения вздыхал над своей фамилией. В его краях все, что было связано с погонами, не приветствовалось. Самой трудной обидой там было «красноперый». А тут — Полковников. Но он поставил себя на улице, и прозвище Полковник уже намекало о его весе посреди шпаны. С четвертого класса в районной милиции стояла его карточка — как трудновоспитуемого. До конца десятого так и мотался.
Коля
В большой город он приехал в семнадцать. Если когда-то отец из села уезжал на учебу в сапогах, то тут Коля нарисовался в дешевом спортивном костюме и джинсовой куртке. Он понимал, что хотел. А хотел он влиться в братву, так как в его поселке городского типа крышевать можно было только женскую баню.

Где здесь нужные спортзалы, Коля еще не знал, поэтому в первый же вечерок припарковался в баре. Повезет, так на то они и люди — заметят.

На дверях между ярким будущим и Колей предстал вышибала Кочубей. Он только на днях ушел с ринга насовсем. Ему вручили приемник с гравировкой. Просто Кочубей понял, что победы не влияют на вкус «Мальборо». Зазнавшихся лупил он хлестко, но без остервенения.

— Красный свет, дороги нет, — уперся Кочубей своей левой рукой в косяк, преграждая путь.

— Не знал я, что у вас гаишники на воротах, — уверенно парировал Коля.

— Ты меня ментом, что ли, назвал? — Кочубей слегка подтянул к плечу правую руку.

— Ты сам сказал.

— Тебя как зовут-то, чудо бесстрашное?

— Меня не зовут — я сам прихожу.

— Тянет по улице поговорить? — иронично оскалился Кочубей.

— Если как равный с равным — готов. И прямо здесь.

— Ладно, все вижу. Проходи за так и прямо сейчас, — улыбнулся Кочубей и уже в спину Коле добавил: — Смотри, места тут тихие.

Кафе называлось «Уют», а между своих — «Убьют». Бармен, бывший мясник, порой вырубал музыку дискотеки, брал микрофон и оглашал: «Товарищи поклонники динамовской школы бокса! Для вас площадка всегда открыта на первом этаже у гардероба».

— Если что — кричи, — в благодарность, но не оборачиваясь, поднял руку Коля.

Ведь это все филологические тонкости, не поддающиеся переводу. Скажи Коля: «Если что — сам кричи» — и получил бы с ноги по пояснице. Сегодня эта наука позабыта. Язык стал сладкий и дешевый. Из него выветрился шарм риска.

У Коли не было особых денег, и заказ замер на чае с лимоном.

— Все? — чуток высокомерно спросила официантка.

— Все — это когда в ноздрю гвоздь вгоняют, — ответил Коля, засветившись своей с первого вздоха кислородом феноменальной улыбкой, за которую всю жизнь его обожали бабы.

Наташа что-то учуяла и решила повременить с хамством.

В принципе «Уют» был уже близок к разгару непотребства. Коля подошел к девахе. Она наклонилась над стойкой бара, и ее бюст он смоделировал по сочной заднице в обтягивающей короткой юбке. Мало ли что Коля думал, — надо признать, что после много таких он повидал, но ни разу не позволил себе шлепать по ним ладонью.

А в тот час по сравнению с ее великолепиями его спортивные шаровары, действительно, смотрелись по-сельски. И ломщик Саша-Лева не смог устоять.

— Эй, колхоз «Большое дышло»! — крикнул Лева, уловив музыкальную паузу.

Коля услышал, но воспитанно не шелохнулся. Там, откуда он родом, на «эй» не оборачивались.

— Ничего себе манеры! — оскорбился невниманием Лева, которого принимали все катраны города, кто славился сумасшедшей бильярдной кладкой.

Коля развернулся и пошел к своему столику. Он уже все решил. Жертва сама наплывала на его биографию.

Лева подскочил и догнал Колю уже присевшего. Воткнув обе руки в стол, Саня, за которым наблюдала вся фартовая публика, зашелся от злости:

— Чучело, тебе зубы не жмут?

— А ты стоматолог? — глядя глаз в глаз, ответил Коля.

Лева в пылу не срисовал опасность и только и успел, что протянуть пятерню к его лицу.

Вилка, которую Коля аккуратно взял со стойки, вошла в Левину сытую щеку, пробив десну и покорежив зуб. Вилку Коля выбрал из пластмассового стакашка. Оттуда торчали и алюминиевые, а он прихватил стальную. Кусок прибора свисал с морды Левы, а Коля добавил еще пальцами в глаза. Лев встал колом. Короткий тык ладонью ему под подбородок. Игровой опрокинулся. Затылок щелкнул о затертый паркет.
— Думал я, в Париже дадут ложку, а оказались вилы, — философски заметил Коля и по-блатному дотронулся двумя пальцами до шеи.

Колю били недолго. Минуты три. Потом перекурили и еще добавили.

— Как, не дует? — спросил его Кочубей, немного поднимая от пола за шиворот.

— Привычно, — распухшими губами ответил Коля.

— Какие пожелания?

— Соломинку от коктейля можно?

Кочубей оценил. Коля дышал плашмя. Смотрел прямо на потолок. На потолке не было ничего любопытного.

— Я долотом ему в голове дырку выбью и из соломинки мозг высосу, — объяснил Коля.

Леву увезли к врачу, а Коля еще повалялся в подсобном помещении, рядом с заморскими коробками импортных апельсиновых долек. Он такого у себя на родине не пробовал. Он даже еще не знал, что на свете растут плоды манго.

Когда заехали старшие, Кочубей рассказал все в красках.

— Толковый паренек, — решили они.

С Колей поговорили и этим же вечером его приняли в ряды движения. Кочубей перед ним не извинялся, а Коля и не ждал. Коля подобрел к Кочубею через пару лет, когда возле метро его подранили, а Кочубей, отстреливаясь, дотащил до машины. Они же тогда нарвались на Мурлыку, вдоль и поперек обнюхавшегося коксом.

На следующий день в «Уют» подкатили с грядки Левы. Пообсуждали.

— Парни, как родных должен предупредить: мы молодому ствол подогнали. Но у нас не милиция — сдавать табельное оружие после работы он не станет. А ребенок, мне кажется, с характером, — ответили им.

Потихоньку все улеглось. Близкие Леве предусмотрительно обосновали, мол, Лева сам не прав со своим языком.

Недавно на берегу моря во Франции, на какой-то архитектурной пати маститый бизнесмен Николай Полковников тихо подкрался к организатору вечеринки Александру. Александр отсвечивал необычным серебряным пиджаком. Из-под модности оригинально торчала белая длиннющая шелковая рубаха. На его ладонях лежало малюсенькое блюдечко с феерическим тортиком.
— Разрешите за вами поухаживать, — изысканно сказал Коля и протянул ему малюсенькую вилочку в два зубчика. На этот раз перламутровую.

действие двадцать третье
Фантазер
Жаконю послали исполнять, потому как под рукой стрелка не оказалось, а Жаконя никогда не ерзал на деле. Не то чтобы у него нервы особенные или ему было наплевать, но чем больше вокруг него вился риск, тем ироничнее выплескивалась его реакция.

А кто не помнил, как он однажды позвонил, мол, так уж вышло, что я трем парням Носорога ноги поломал? Старший поморщился и выяснил, что сам Жаконя в больнице. Приехали, видят — лежит перебинтованный, только глазами искрить может. Какие, к черту, ноги?!

— Так они меня так лупили лежачего, что точно копыта свои отбили, — шепчет с улыбкой пострадавший.

Кстати, потом Жаконя вычислил, где паркуется ночами тачка Носорога, подплыл к ней на зафрахтованной цистерне говновоза, разбил боковое стекло «мерина» и вдул туда с тонну дерьма.

Будто в такие моменты он смотрел на ситуацию из далекого будущего, когда все друг другу всё простили.

Шуточки по городу с месяц гуляли. А Носорог подумал на ментов.

Теперь же надо было сыграть лютую комбинацию. На кону стоял ночной клуб. Вернее, старинный домина, владелец которого смастерил в нем этот клуб. Носорог же в своем покровительстве дошел до пошлых вещей — отбирал почти всю выручку. Вот коммерсант и решил поменять крышу, а тереть с Носорогом посчитали лишним. К тому же многих тошнило от его манеры сморкаться.
Жаконя
В тот день Жаконя уже час раскачивался на качелях детской площадки напротив парадной Носорога. Но вышел он с сынишкой лет пяти.

Жаконя медленно встал, снял куртку и обернул ею руку с ТТ. Куртку он купил заранее, дешевую, зная, что обгоревшую тут же скинет со стволом рядом с трупом.

Пацана Носорог вел за руку, внимания на Жаконю не обратил и через метров тридцать превратился в примитивную мишень. Подходи и бей в затылок, не забрызгайся.

В этот момент паренек вместо того, чтобы обойти лужицу, подпрыгнул и двумя ногами встал на воду. А папа вместо того, чтобы по-родительски одернуть, вторым номером подпрыгнул и сделал то же самое.

Их спины с великолепным настроением удалялись, и Жаконя пошел в обратную сторону. Он брел и думал о свитере ребенка — надо Сашке такой же подогнать. Сашка был сыном женщины, с которой тогда он жил.

Своим Жаконя объяснил, что Носорога встречала машина с двумя телами. Что пальнуть он мог, но трех бы все равно не положил, а оставшийся точно срисовал бы его, и тогда не миновать им пальбы. Его осторожность оценили.

Но пока караулили Носорога по другим точкам, он залетел в очень неприятную историю и ушел в бега. Вопрос с дискотекой решился сам собой, так как его люди не смогли удержаться на правильном разговоре.

Пройдет много лет, и Жаконя расскажет, как на самом деле случилось тогда возле парадной.
Он обязательно вспомнит, как ребенок разбрызгал лужу. Расскажет это исключительно романтически. Чтоб вспомнить время под лучшее вино Прованса.

В том ресторане, на том светском торжестве собеседник дослушает его, поболтает о разном, а потом подойдет к президенту холдинга, тому самому, кто начинал с дискотеки, и передаст: «А Жаконя-то у нас, оказывается, фантазер». И расскажет настоящую мизансцену с Носорогом.

— Вот жизнь, — ухмыльнется бизнесмен и подумает: «Получается, если бы Носорог сам не сгинул, может, он первым меня убрал».

Но на словах он отреагировал по-другому:

— Я знаю его сына. Он каким-то модным парикмахером стал. По телику мелькает, гривы всяким заплетает. Позор отца какой-то.

Жаконе это уже не аукнулось.
действие двадцать четвертое
Коклюш
Большим подспорьем в том разговоре стал ему милицейский Макаров, что он сунул еще недели три назад в бардачок своей машины. Новенький же, отливающий мужской матовостью ТТ Фара сразу у него забрал перед выходом.

— Серый, положи ствол на телик, — в спину ему тогда ткнул Фара тем спокойным голосом, что если бы Сергей не обернулся, переросло в свару.

Серега медленно вернулся к дивану, вынул из-за ремня ТТ и нарочито вежливо положил пистолет между электрическим чайником и сахарницей.

— Серый, я же попросил на телевизор, — улыбнулся Фара, и понятно было, что это воспитание.

— А я слышал, как один серьезный человек говорил, что лучше первому выстрелить, чем в гробу слушать, что про тебя друзья думают, — ответил Сергей, вспоминая текст того же Фары.

После этих слов он забрал ТТ с полировки и так же спокойно положил его на телевизор. Телевизор был выключен, поэтому в комнате все происходило тихо и доходчиво.

— Мне, Серый, прошлого раза хватило, и я тебе об этом сразу сказал в лицо, — Фара начинал внутри психовать и сдерживал себя, насыпая кофе в чашку, хотя растворимый не любил.

— Может, я тогда, перед этим памятником и погорячился, но вопрос-то закрыл, — уже расслабленно начал садиться на свою тему Сергей. — Фара, третий раз забываю, кому это памятник?

— Вот что, — Фара встал, а один из парней сделал вид, что хочет посмотреть, что там, за окном. За окном была весна, а на подоконнике лежал Калашников.

— Тянет пачкаться — я тебе запретить не могу. Но без нас, — закончил Фара.
Сергей
Его до сих пор мутило, как Серый на той стреле будто с ума сошел. Встретились с братвой за какую-ту муку. Чуть ли не с улыбками, а он ждал, что ли, момента. Что его клюнуло? Но после чуть грубой фразы «А ты что, опасаешься губы прикусить?» Сергей отошел, достал автомат из багажника и чуть своих не зацепил. Всех четверых — в мясо. А потом шагнул к их джипу и туда засадил остальное. А там девчонка сидела. Ту вообще ну просто по бесу угробил. Фара кровь видел, но на всю жизнь ему запомнилось, как она металась по салону.

На этот раз Сергей поехал с обиженным коммерсом в ресторан «Дельфин». Дело было плевое — зайти к директору, показать себя и в двух словах объяснить, что будет, если он не прекратит шалить с выплатой за продукты. Долг был небольшой, но раз кооператор их просит, надо держать услугу.

Пока ехали, как всегда, между правил, пару раз крепко притормозили, и в бардачке стукнулся о пластмассовые стенки Макаров. Сергей вспомнил, потянулся, вынул и засунул себе.

— Сергей, может, не надо? — в ужасе произнес его спутник.

— Мне как-то во дворе один мудрый человек сказал: «Жизнь штука лютая: упал — все», — философски объяснил водитель и добавил: — Твое дело спокойное: я спрашиваю, а ты только гривой кивай.

Сергея понесло сразу. Как вошли, так развалившийся на дорогом кресле директор не изменил положения своего тучного тела.

— Слышь, бегемот, подберись, когда к тебе люди пришли на разговор, — предупредил Сергей, подтаскивая себе стул, стоящий у стенки.

— А… — вальяжно протянул директор. — Пацаны этого плаксы…

Сергей, еще не присев на стул, выдернул Макаров, ловко перевернул его так, что рукоятка стала кастетом, перегнулся через стол и влепил рукоятью директору в лицо.

Такое бывает редко, но в момент удара рука его сжала Макаров сильнее, один из пальцев потянул за курок, и пистолет выплюнул пулю. Это бывает раз на миллион, но свинец из ствола, обращенного назад от директора, попал в лицо коммерсанту, с которым приехал Сергей.

Мужчина удивленно рухнул.

— Елки-палки! — выдохнул Сергей. Сама же фраза была очень необычна для него, а тем более в такой ситуации.

— Давай порешаем, — почти прошипел директор, даже не дотронувшись до носа, который был вбит. Слова, действительно, не те.

Сергей грустно посмотрел на распластавшегося по коже кресла директора, поднял руку и выстрелил. Тоже в лицо или опять в лицо — это как хотите.

Вечерком Фара перед разговором с Сергеем себя настраивал. А парни сели за стол заряженными. Сергей, можно сказать, с энтузиазмом, честно рассказал, как оно все вышло.

— А его зачем? — не выдержал один из собравшихся после того, как все уже наудивлялись.

— Так справедливо по отношению к нашему.

— Ты что творишь? — в общем, это было и началом, и концом разговора.
И тут Сергей выдал феерическое безразличие к явно опасному для него положению. Все ждали слов, которые они где-то слышали, а Сергей отмахнулся:

— Да ладно, от коклюша больше умирают.
И с аппетитом начал раздирать зажаренного цыпленка.

— Ему убивать нравится, — сказал Фаре товарищ, когда они ехали из ресторана на съемную квартиру.

— Я знаю, — устало ответил Фара.

— И что делать будем?

— Не знаю.
действие двадцать пятое
Кепка два нагана
Ну, кепки-то Александр Сергеевич носил залихватски. И, разумеется, в этих головных уборах разбирался. Ему иногда светские львицы бережно рассказывали о лучших брендах Швеции или еще что. Он не запоминал. У него было свое, уличное чутье. Ему взглянуть раз — и тут же сказать, оно или не оно. Если бы кепки пахли, то не было бы парфюмера в этом виде лучше него.
Александр Сергеевич
Стиль в него въелся еще в ленинградских проходняках. Там ведь если мальчишка не носил правильно кепку и не умел в мгновение сплевывать через зуб, сочные девчонки с ним не играли.

Это как у черных. Они не верят, что белый способен играть блюз.

Вот и в этот раз ему стилист из самой моднючей галереи принес кулек. На строгие пачки важных бумаг ему их и разложили. Чуть согнувшись, молодой человек ласково перебирал особыми словами. А Александр Сергеевич поймал себя на том, что сейчас купит, наденет, разозлится и выкинет обновку прямо на ходу из окна «Мерседеса».

— Извини, тебя как звать?

— Антон, — ответил чуть в нос посыльный, улыбнулся и стал чуть выше.

— Антош, параша это все. Вот тебе сотка зелени за хлопоты и разбежались.

Юноша в обтягивающих джинсиках, каких не купишь в палатке у мигранта, ушел пораженным. Его так резанула эта «параша» на фоне огромных авторских черно-белых фотографий с одной ажиотажной выставки, что висели на стенах.

Александр Сергеевич продолжил дальше заниматься организацией детского турнира по хоккею. А это десяток команд, размещение, культурные мероприятия, наконец. Это не было послушанием от власти. Ему как знатному бизнесмену было важно самому. Но к пацанам на поздравление он хотел прийти в настоящей пацанской кепке. Примерно в такой, какой тогда и настрелял себе имя.

Четверть века назад Саня, которого вся братва знала как Джонни, приперся на ночную дискотеку. На воротах его остановили спортсмены, мол, мест нет, но можно за небольшую мзду исправить ситуацию. Джонни себя считал равным и полез на рожон. Он смог подняться с мраморного пола минуты через две.

Вернулся через час.

Подкатив на «девятине» с длинным крылом цвета морской волны, Джонни с двух рук начал лупить по вышибалам, стоящим возле входа с большим самомнением, — с двух рук, с двух стволов. Вышибалы уворачивались и еле вползли за дверь. Когда случайно подкатил милицейский газик, Джонни раза четыре шмальнул и по нему. Менты сначала залегли, а когда вспомнили о Калашниковых, Джонни уже укатил, да еще с музыкой, вырывающейся из его салона.

Кстати, орала тогда «Видно, не судьба, видно, надо мной посмеялся ты».

Шуму и без нее было много. Но рейтинг Джонни подскочил как при панике на бирже. Один из авторитетных людей тут же пригласил его к себе в коллектив.

И все тут забыли, отчего его прозвали Джонни. А потому, что он постоянно напевал свое любимое «Johnny, о! E…». Не зная, что при переводе вторая строчка звучит понятийно — «Ты знаешь, что нужно делать». А потом: «У тебя есть своя манера и стиль».

Но, несмотря на историческую правду, что бил он с двух пистолетов ТТ, ребрендинг интуитивно прошел верно с точки зрения афиши к блокбастеру. Теперь он стал Джонни Два Нагана.

Вот на одной из стрелок его слава, которая бежала впереди него, и позволила отжать пока тогда никому не нужную, но огроменную промышленную площадку.

После было много всего.

Его, наконец, взяли за пальбу по служебной машине, а когда он вышел, то вся его стая пала смертью в великой междоусобной войне. Промка оказалась золотая. Он ее продал по рынку, стал очень даже мультимиллионером и не ссучился. Сидит в достойном офисе, любит вырывать у администрации лед для пацанов. Иногда бодается с конкурентами.
Теперь вспыхивает редко, но порой ему так не хватает той кепки...
действие двадцать шестое
Зевака
Дружик и на этот раз исполнял номер грамотно. Он нашел идиотскую цветастую кофту, что всякому заметна. Натянул по уши синюю вязаную шапочку с белой наклейкой «Динамо». Нашел черепашьей оправы очки, но так как на зрение не жаловался — выдавил мешающие стекла. Калашников же с откидывающимся прикладом он нес в хозяйственной сумке гадкого мутно-коричневого цвета. И со всем этим реквизитом долго таился на чердаке. Оттуда и увидел, как к массивным воротам порта издалека по улице подваливает «Мерседес». А он проверил заранее — асфальт тут на промзоне пролетарский, еще баррикады 1905 года видывал. По нему не погоняешь.
Дружик
Дружик спустился и пошел посередине дороги к шлагбауму. Блестящая черным машина практически толкнула его в ноги. Водитель раздраженно нажал на сигнал. Дружик сделал вид, что испугался неожиданного. Дернулся, будто шарахнулся, уронив сумку. Пока в салоне потешались, он покопошился в лежавшей поклаже. И развернулся, как хороший танцор на паркете.

Сначала двумя короткими очередями Дружик стер смешливых на передних сиденьях. Сделав быстро шага три и зайдя сбоку, положил пуль десять в человека на заднем сиденье. Ему показалось, что первая пуля отскочила от стекла. «Не может быть», — пробежало у него в голове.

Аккуратно убрав автомат, он начал удаляться. Господин наемник знал, что пара сторожей уж точно выбежала из будки и сверлит глазами его спину.

— Телефон — ноль два!!! — крикнул Дружик прямо перед собой.

Обернув угол дома, собирался войти в парадную, откуда заранее рассчитал забраться в подвал, снять с себя яркие накидки, отвязать породистого щенка и с ним уже вновь вернуться на место, изображая зеваку. Его прогонят, а он, безусловно, простовато так уйдет.

В этот момент Дружику бросилось в глаза желтое пятно на бизнес-центре. Домина стояла серая, пустая, и горела только этим. Будто всматривалась.
В проеме виднелась мужская фигура в костюме. Было похоже на вырезанного из картона предвыборного политика. Дружик почуял, как тому это все привлекательно.
Он остановился на полсекунды и, заслонившись спиной от взгляда, выдернул оружие. В мозгу рассчитав расстояние и высоту, вынырнув из-за себя, засадил по свету.

Молодой и перспективный мастер по ремонту и эксплуатации здания упал на толстый пыльный линолеум. На него посыпались осколки стекла. Его рука от страха ухватилась за горячую батарею. Легкий ожог, но почувствовал он его позже. В эти секунды инженер вспомнил, что наврал своему ребенку. Сказал, что билетов на утренний спектакль «Пик, Пак, Пок» нет. А они наблюдались, это охоты у папы не было.

Дружик закончил искрить, спустился в подвал, отвязал юного ризеншнауцера, за которого на рынке не стал торговаться. А вот подходить туда, куда уже летела милиция, ему расхотелось. Рвение испортилось.

Дружик пролезал через окно в подвале с выходом в соседний двор и, кряхтя, искренне переживал: «Вот человек... У него на глазах убивают… а он хоть бы скорую вызвал».
действие двадцать седьмое
Лимонад
Ритуальная мастерская, какую крышевал Треся, стояла, как ему казалось, в самом козырном месте — впритык к дореволюционному кладбищу и ровно в треугольнике между бензоколонкой, церковью и двухэтажным серым универсамом. В нем еще располагалось кафе «Сказка». Там пока не убили ни одного человека, но было весело.

Треся эту точку поимел, когда несся за тонированными стеклами, вздыхающими изнутри от ритмов музыки. Глядит, а рядом с могильными крестами что-то продают. Ну а дальше по накатанной: подошел осторожненько, мол, кто за вами стоит? Будто в магазине — «не подскажете, кто последний?». Работяги кивнули на хозяина. Хозяин оказался наивным, так как удивился постановке такого вопроса в принципе. Он знал, конечно, какие настали правила игры, но чтобы платили с памятников — никогда бы не подумал.

— Это неправильно, — ласково возразил Треся и заметил: — Места у вас тихие...
С тех пор он, как ехал мимо, так и смотрел на покойную ограду, вывеску белого мрамора, на приготовленные куски гранита, на уже выполненные надгробья. Тресю смущало только название фирмы. Он интуитивно догадывался, в чем смысл вывески «Ритуал», но считал такое слово сложным, как вышивка пальмы на кармане пиджака. Вот недавно на их рынке торгашка попросила его придумать рекламу для ее нового овощного лотка, так Треся постоял с секунду и надоумил: «Помидор имеет витамин». А когда намалевали — народу у нее было поболее, чем вокруг. А вы говорите...

Тут, у кладбища, он еще, конечно, сомневался — самому ли предложить или подождать, когда спросят. У Треси была заготовка. В голове сидела такая строчка — «Готовь памятник живым». Когда он это придумал, то даже немного разволновался за рулем под Жанну Агузарову. В той песне «Одинокий Сергей» ему больше всего любилась фраза «верхом на осьминоге».

Сама же концептуальная идея о себе родилась, будто у творческих людей, — случайно. В тот раз он поприсутствовал на разговоре между своими и братвой Хамсы. Терли за одного коммерсанта, что ходил под ними и прилично задолжал купцу Хамсы. В принципе, никто и не отворачивался от долга. Треся с парнями только постоял рядом, чтобы директора случаем не порвали. Деньги признали быстро, попросив отсрочки на пару месяцев.

— Кто отвечает? — спокойно спросил Хамса.

— Я отвечаю, — ответил старший Треси по прозвищу Лимонад.

И тут неожиданно один юркий паренек Хамсы чуть не взвился.

— А мне, может, уже не к спеху будет. Меня, может, через неделю завалят. Я сейчас хочу чего-нибудь из денег, — разбил он этим заявлением все мирные договоренности и нервно закончил: — Уже!

— Что скажешь, Лимонад? — улыбнулся Хамса.

— Скажу, что его долю я отдам прямо сейчас.

На Тресю это произвело впечатление. Он понял, что тот, которого скоро убьют, — прав. Треся ехал обратно, и внутри него сильно всплыло необычное слово — «мудрость». Он даже пошел дальше, додумавшись сам, что мудрость — это совсем не ум, а что-то большее. Треся представил, что его просят сравнить мудрость и ум. Причем просят не свои, а будто учителя в школе. Он бы так объяснил: «Ум — это когда заходишь в комнату, а там много полок с книгами, а полки на стене повешены в шахматном порядке. А мудрость — это когда шкаф с книгами один, и огромный».

Когда же по левую руку он в сотый раз увидел свою ритуальную контору, то и повернул руль налево. Во дворике никого из клиентов не было, а пила по камню звучала прелестнее. Он сел на чистое поваленное бревно и стал слушать. Мастер повернулся, увидел позу Треси, выключил станок и внимательно спросил:

— Что-то худое случилось у ваших?

— Памятник хороший нужен, — задумчиво произнес Треся.

— Давай обсудим, — ответил дядя Миша и, видя необычное настроение молодого бандита, присел рядышком.

— Да ладно, бывает, — постарался успокоить его взрослый человек. — Вы же сами выбрали эту дорогу.

— Вот и я о том же, — кивнул Треся.

Когда мастер понял, что пока никого не убили, он по-другому посмотрел на собеседника. И было в этом взгляде уважение. Дядя был начитан, а когда-то добрался до третьего курса Академии художеств. У него пронеслись ассоциации с кодексом самураев. Но он не это вымолвил.

— Сережа, и какую эпитафию выбьем на мраморе? — спросил, успев проглотить «тебе».

— Не надо, не люблю я этих украшений, завитушек. Я что, артистка? — скривился Треся.

— Тогда дай запишу твои данные, — улыбнулся мастер.

— Не надо. Я что, ученый, чтоб меня все читали?

— Тоже верно, — согласился дядя Миша.

Помолчали. Оба скурили по сигарете.

— Да ты бери, — протянул Треся редкую пачку «Мальборо» в мягкой упаковке. — Я себе еще… отберу.

— А давай просто напишем — «Здесь спит правильный пацан Треся», и всё. Только ты красиво напиши. Тогда и ставить дату не надо будет, — гениально придумал юноша, когда-то зубривший перед финалом в Будапеште гимн Союза Советских Социалистических республик, чтобы весь стадион видел, как он единственный поет до конца.

— Серега, ты на картинках пирамиды египетские видел?

— Конечно.

— Как ты думаешь, на них где-нибудь написаны имена фараонов?

— Хеопсов?

— Хеопсов, — согласился дядя Миша.

— А зачем? И так все знают.

— Вот и я о том.

— Так что? Вообще ничего не писать?! — изумился Треся.

— Зачем? Пирамиду мы с тобой не сдюжим. А если не растекаться мыслью по камню? А только так — «Треся». И всё.

— Здорово, — по-детски дошло до Треси. — «Треся и всё».

— Нет. Просто «Треся», — поправил его мастер.

— Нет, нет, так лучше, так лучше, я знаю. Сделай «Треся и всё».

Миша удивился, потому что предложение Треси было реально забавнее его минимализма. На том и порешили.
А каменюгу он выбрал себе сам. Михаил еще подумал, что она такого же размера и формы, как на полотне Васнецова «Витязь на распутье».
Только вот первого в их коллективе расстреляли Лимонада. Парни хотели, чтобы авторитету выбили достойную фразу — «Братуха, это мы в гостях, а ты уже дома», но Треся настоял. Убедил он и чтобы не высекали фигуру Лимонада в полный рост на фоне черного «Мерседеса».

Четверть века спустя по тому погосту гулял толковый фотограф из приличного глянцевого журнала. Снег под его ботиночками приятно похрустывал. Вдруг он увидел торчащую из-под снега скалу. На полированном черном камне он прочитал: «Лимонад и всё».

Фотограф понял — это доведенный до точки кипения какой-то тайный смысл. Ведь здесь не шутят. Он до сих пор показывает образованным знакомым тот свой снимок. И всегда повторяет: «Никакому современному искусству такое не под силу».

А вы осторожней с этими символами могущества после смерти. Поверьте, первое, что вы почувствуете, если они восстанут, — это навсегда вам запомнившийся привкус во рту. Это когда стоматолог уже пломбирует ваш зуб и говорит, чтобы вы не глотали слюну.

Не тревожьте древнее зло.
действие двадцать восьмое
Между ними
Не спеша подходя к столикам на открытой террасе кафе, он боковым зрением зацепил будто тень. Даже успел подметить, что накидка на ней модная. Лица практически не видел, но чутьем выхватил опасность.

«Седой, битый, старая школа», — перебрал он приметы, как четки.

Оборачиваться не стал. Неправильно равному показывать напряжение.

Засунув руку в карман кожаной черной куртки, вынул пачку сигарет и нарочно обронил дорогую, тяжелую зажигалку. Двинувшись вперед, нагнулся, успел взглянуть на нужную фигуру. Подобрал то, что выпало.

Человек тоже поймал его взгляд. Может, на полсекунды, но обоим этого стало достаточно. Незнакомец по инерции прошел еще с метр, а после развернулся и посмотрел в упор шагов с десяти.
Они оба чуть-чуть улыбнулись. Они поняли, что их связывает. А сходиться не спешили. Так пираты узнают пиратов, а инопланетяне инопланетян. И как это происходит, они сами сказать не могут.
— Между нами всё поправимо? — очень спокойно, с миллиграммом иронии, спросил тот, кто был в черном бушлате.

— Да, всё гладко вроде, — ответил ему тот, кто был в черной куртке.

Они еще раз улыбнулись, и каждый слегка поднял в уважение правую руку на прощание.

Их обоих четверть века назад сгребли вместе с полусотней таких же после удачной перестрелки. Все тогда пару часов простояли цепью в длинном милицейском коридоре, упершись руками в стену, ноги врозь. Пока толкали обои, разговорились. «Мусора смешные. Всему городу известно, кто Плотника завалил, а они тут с нами развлекаются», — помнится, прошептал один из них. Договорились даже гульнуть, когда выпустят. Но не сложилось.

«Егорка», — вспомнил через минуту мучительного штурма один.

«Акуленок», — всплыло в голове у второго, кто уже попросил кофе без сахара.
автор текста Евгений Вышенков
рисунки Ольги Быстровой
оформление Светланы Григошиной


Просмотров: 2635