18+
Проекты
Фото JPG / GIF, до 15 мегабайт.
Я принимаю все условия Пользовательского соглашения
Введите цифры с изображения:
18:51 22.09.2018
Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга

О литературе с Виктором Топоровым: Саморазоблачения 80-летнего Умберто Эко

«Благоволительницы» Литтела, о которых у нас шла речь неделю назад, складываются в своеобразную дилогию еще с одним «интеллектуальным бестселлером всемирного звучания» – с романом Умберто Эко «Пражское кладбище». Роман итальянца вышел позже, но трактует события куда более ранние; по-русски обе книги выпущены одновременно, поэтому вопрос о том, в каком порядке их лучше читать, я оставляю на усмотрение читателя. Тем более, что лучше их вообще не читать – ни ту, ни другую.

О литературе с Виктором Топоровым: Саморазоблачения 80-летнего Умберто Эко

«Благоволительницы» Литтела, о которых у нас шла речь неделю назад, складываются в своеобразную тематико-психологическую и стилистическую дилогию еще с одним «интеллектуальным бестселлером всемирного звучания» – с романом Умберто Эко «Пражское кладбище». Роман итальянца вышел позже, но трактует события куда более ранние; по-русски обе книги выпущены одновременно, поэтому вопрос о том, в каком порядке их лучше читать, я оставляю на усмотрение читателя. Тем более, что лучше их вообще не читать – ни ту, ни другую.

У Райнера-Мария Рильке есть потрясающее стихотворение (маленькая поэма) «Пражское кладбище»: о том, как Христос вновь приходит в мир и, никем не узнанный, склоняется над могилой знаменитого пражского раввина (создателя Голема), - склоняется и начинает донимать его вопросами теологии, телеологии и главным образом теодицеи. Мол, если Господь, Отец Мой, сущ (и единосущ), то почему всё на земле так плохо?.. Роман Умберто Эко написан, однако, о другом.

Но если о другом, то тогда о чем же?.. 

Умберто Эко нынче восемьдесят. А 80 лет – тот возраст, в котором и литературной знаменитости хочется напомнить о себе если уж не взрывом, то взвизгом. Хочется напомнить о себе битьем бокалов.  Звоном хрусталя, хрустальным звоном. Хочется напомнить о себе битьем стекол, витрин и, по возможности, физиономий. Хочется напомнить о себе пресловутой Хрустальной ночью. Если уж не фактической, то хотя бы умозрительной.



И вот 80-летний антифашист нобелевский лауреат Гюнтер Грасс пишет и печатает мемуары, в которых признается в том, что был в юности нацистом и эсесовцем. Книги Грасса не расходятся уже тридцать лет, но как раз эта уходит со свистом.

И вот 80-летний нобелевский лауреат Александр Солженицын затевает двухтомное издание «Двести лет вместе» - и впервые с тех пор, как рухнул Советский Союз, становится хоть кому-то, пусть и не надолго, со своими утомительно-надсадными писаниями интересен.

И вот 80-летний нобелевский НЕлауреат (что само по себе скандал) Умберто Эко выпускает «Пражское кладбище» - псевдоисторический роман о некоем капитане Симонини, который, якобы, и сочинил (а вернее, составил) всемирно знаменитую фальшивку – «Протоколы сионских мудрецов», - и после провала нескольких книг за последние годы вновь становится популярен.

Новой популярности Эко безмерно способствуют несмолкающие протесты той публики, которую в нашей стране принято называть изряднопорядочной. Начиная с главного раввина Святого города (Рима все-таки, а не Иерусалима). Но на нем не заканчивая. Далеко не заканчивая…

Что, впрочем, и неудивительно: устами Симонини (и его альтер эго) – человека отнюдь не лишенного обаяния – итальянский писатель излагает едва ли не все претензии, обоснованные или нет,  к «международному еврейству» (формула Генри Форда), накопившиеся за две тысячи лет у юдофобов всех  мастей и оттенков.

Конечно, излагая и интерпретируя антисемитские клише, буржуазный гуманист Эко исподволь высмеивает их или как минимум компрометирует, - но так ли уж престарелый     писатель искренен в этом вопросе?

Вспоминается древний казус в стане Александра Великого. «Порадуй нас: воспой доблесть македонских воинов!» - велел он  рапсоду, и тот воспел. «А теперь позабавь нас: высмей трусость македонских воинов!» - продолжил Александр, и рапсод высмеял. Александр пришел в ярость и распорядился казнить рапсода: «Ведь и слепому видно, когда ты был искренен, а когда нет!» Правда, македонские воины все же упросили императора смилостивиться над себе на голову чересчур искусным певцом.

Вот и по адресу Эко звучат обвинения в том, что он искренен в юдофобских инвективах, а отнюдь не в их опровержении. Обвинения, конечно, ложные, - но тиражам «Пражского кладбища» вся эта суматоха, безусловно, идет на пользу. Плохого пиара, как и плохой водки, не существует в природе.

Собственно говоря, Эко пользуется (только всё же искуснее) тем же приемом, что и Литтел: разоблачительные речи героя звучат у него в романе саморазоблачительно. А поношения еврейства оборачиваются похвалой: скажем, Симонини с отвращением докладывает читателю о том, что евреи дескать овладевают языком страны пребывания буквально за неделю и в дальнейшем говорят на нем без малейшего (гмм, ой ли…) акцента.

Или утверждает, будто евреи, изуродованные обрезанием, из-за этого постоянно одержимы похотью и залюбливают своих (да и чужих) жен буквально до смерти. Любопытно, что эта проходящая через весь роман лейтмотивом мысль впервые приходит в голову капитану Симонини при личном знакомстве с Зигмундом Фрейдом, «чахоточную жену» которого он заранее лицемерно жалеет: за...бут, мол, тебя – и все дела!

Фрейд, Дюма, Шопен, Лео Таксиль – кого только в этом романе нет. Один-единственный капитан Симонини – лицо вымышленное. Да и то…

Считается, что «Протоколы сионских мудрецов» сфабрикованы в России. Строго говоря, это даже доказано. Однако сами фальсификаторы вроде бы «творчески обработали» в «Протоколах…» не антисемитский даже, а антироялистский анонимный памфлет против Наполеона «Малого», получивший некогда распространение во Франции. Так что полу-итальянец-полуфранцуз Симонини в общем-то не совсем из пальца высосан.

«Протоколы сионских мудрецов» - отнюдь не единственное «произведение» Симонини, а просто наиболее грандиозное. На фабрикации фальшивок, - сегодня сказали бы, на литературном фотошопе, - предприимчивый капитан и специализируется. Один из российских критиков справедливо усмотрел в этом сатиру на постмодернизм и, строго говоря, автоэпиграмму, потому что и сам Эко, разумеется, постмодернист. И все же эпиграмма получилась с двойным дном, чтобы не сказать, с душком, добавлю я от себя.

«Протоколы сионских мудрецов» - книга, разумеется, удивительная. Фальшивка или нет (да нет, конечно, фальшивка), но сатирический прогноз, сбывшийся на 85%, а то и на все 90%. Опровергая и отвергая аутентичность «Протоколов» как признательных показаний участников всемирного еврейского заговора, нельзя не изумиться политической прозорливости, психологической убедительности, да и литературным достоинствам этого текста. Нилус, вы говорите? Капитан Симонини? Ну-ну…

Роман «Пражское кладбище», напротив, литературными достоинствами отнюдь не блещет. Это вялая старческая проза с претензией на барочную избыточность, буйство глаз и половодье чувств. И, тем не менее, я бы удержался от рекомендации «НЕ ЧИТАТЬ!», будь этот роман хоть сколько-нибудь нормально переведен на русский… 

«Дедушка описывал прозорливые иудейские очи, лицемерием несказанным доводящие людей до посинения. Описывал их нечистые ухмылки, их раззявленные гиеньи пасти, зубы торчком, взоры тяжелые, развратные и скотские, носогубные складки подвижные, усугубляемые ядовитостью, и носы, крючковатые, наподобие клювов южных птиц… Что ж до глаз – о, их глаза! Лихорадочно вращаются в орбитах у евреев их зрачки цвета горелых гренков, знак заболевания печени, где накопилась вся их желчь за восемнадцать столетий. Вокруг зрачков – размякшая кожа нижних век, испещряемая тысячью морщин каждый год, и уже в двадцать лет иудей выглядит потасканным, почти старик. При ухмылке его напухшие веки прижмуриваются, оставляя еле проницаемую щель, и это примета лукавства, как расценивают некоторые, или же гримаса похоти, как утверждал мой дед».

Вот такая вот смесь машинного перевода, стилистической какофонии и прямой безграмотности правит бал на сотнях страниц этого якобы интеллектуального текста.

«Завидев такого, как я, чистого господина, в выколоченном цилиндре, они, неровен час, норовили отважиться на прикасания и даже подсунуть свою под мою руку; их близость пахла бы отвратительным грошовым парфюмом, сливающимся с запахом их пота, и это было бы такое невыносимое амбре (не хотел бы я потом снова увидеть ту или иную во сне!), что при приближении подобной пропащей я лупил палкой по воздуху, выгораживал около себя пространство защищенное и недоступное. И они понимали с ходу. Их сестра привыкла, чтобы ею командовали, и палку уважает».

Ситуация не банальная, хотя и вполне понятная. Переводчица Елена Костюкович (долгие годы живущая в Италии и облыжно имеющая и там, и в России статус культовой) обладает эксклюзивными русскими правами на всего Эко. Хочешь печатать его прозу по-русски – изволь печатать ее в переводе Костюкович.

А переводить Костюкович не умеет совсем. Хуже того, переводить не умеет, но переводит с претензиями. Как в вышеприведенных фрагментах. Как в последнем из них – с пародийной аллюзией на Ницше. Или как в нижеприводимом, в котором Эко сознательно воспроизводит манеру, в которой написан «Кола Брюньон» Ромена Роллана, а переводчица в меру своего (не)умения пытается соответствовать.

– Но зато пастернаки у них превосходные. Лично я предпочитаю. – И с улыбкой промурлыкал: – Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком, сельдерея с чесноком, а индея с петухом… Сотрапезники рассмеялись и заказали по моему совету тушеный пастернак. От того и повелась наша дружеская привычка, на эту пару дней в месяц.

На каком языке это всё написано и что значит? Или вот это: «Все эти улочки в те поры были истыканы сквалыжными притонами». Не знаете? Вот и я тоже…

В издательстве «Симпозиум», где раньше выходил Эко, переводы Костюкович подвергали «углубленной редактуре» - то есть просто-напросто переписывали от первого слова до последнего, - но выпускали под ее фамилией (а не под фамилией ее постоянного «редактора» Александры Глебовской), вследствие чего «культовость» преумножалась или как минимум сохранялась.

Однако петербургский «Симпозиум» уже несколько лет «лежит», - и тот же Умберто Эко уплыл в богатенький столичный Corpus. А там - то ли не осмелились редактировать (то есть переписывать)  знаменитую переводчицу, то ли просто-напросто поленились заглянуть в выпускаемый текст.

Елена Костюкович выступила в книге «Пражское кладбище» и как автор предисловия: надменно, на великолепном (в самоощущении) русском, возразив и раввинам, да и чуть ли не всем римским папам сразу. Отмыв черного Эко добела. Как ей кажется. Особенно приглянулось мне вот такое рассуждение:
"С первой же строки Эко ставит себе трудную задачу: пиша книгу как монолог от первого лица, вызвать в читателе по отношению к герою отчетливую рвотную реакцию. Нелегко пришлось и переводчику.

У писателя это получилось. Будем надеяться, получилось и по-русски"

ПИША... Получилось!

«Благоволительницы», кстати, переведены довольно недурно – но их это не спасает. А «Пражское кладбище» - в сущности недурной роман, но в таком переводе читать его невозможно.

Ну, и не читайте. НЕ ЧИТАЙТЕ! Никто же вас не неволит.

Виктор Топоров, специально для «Фонтанки.ру»
 

Наши партнёры

Lentainform

Загрузка...

24СМИ. Агрегатор

MarketGid

Загрузка...