18+
Проекты
Фото JPG / GIF, до 15 мегабайт.
Я принимаю все условия Пользовательского соглашения
Введите цифры с изображения:
04:10 22.09.2018
Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга

«Шерри-бренди»: Отче Надж

Петербургская программа Международного чеховского фестиваля продолжилась серией показов нового спектакля выдающегося французского хореографа Жозефа Наджа. Созданный специально для нынешнего юбилейного фестиваля, приуроченного к 150-летию со дня рождения Чехова, «Шерри-бренди», тем не менее, получился у одного из лидеров современного европейского театра сочинением на свободную тему: в полуторачасовой композиции Надж размышляет об обреченной судьбе художника.

«Шерри-бренди»: Отче Надж

Петербургская программа Международного чеховского фестиваля продолжилась серией показов нового спектакля выдающегося французского хореографа Жозефа Наджа. Созданный специально для нынешнего юбилейного фестиваля, приуроченного к 150-летию со дня рождения Чехова, «Шерри-бренди», тем не менее, получился у одного из лидеров современного европейского театра сочинением на свободную тему: в полуторачасовой композиции Надж размышляет об обреченной судьбе художника.

До того, как трижды сыграть «Шерри-бренди» на сцене петербургского Мюзик-холла, легендарный Орлеанский хореографический центр успел показать новый спектакль своего основателя и бессменного художественного руководителя в Москве. Столичная пресса по горячим следам рапортовала, что вдохновленный указанными в качестве литературной основы постановки «Колымскими рассказами» Варлама Шаламова и чеховским «Островом Сахалином» плюс мандельштамовскими highlights Надж высказался на вечнозеленую тему всегдашнего русского тоталитаризма и террора. Разногласия в критическом хоре возникли главным образом по поводу чеховского драматического этюда «Лебединая песнь», на который также ссылался Надж. Единая позиция относительно того, каким образом монолог пожилого актера-бенефицианта, очнувшегося от хмельного сна в опустевшем театре, монтируется с филиппикой сживающему со свету поэтов веку-волкодаву, профессиональной частью московских зрителей так и не была выработана.

Сцена из спектакля
Сцена из спектакля


В контексте предыдущих спектаклей Жозефа Наджа – до Петербурга до сих пор не доезжавших, но часто показывавшихся в Москве и отмеченных двумя «Золотыми масками» в номинации «Лучший зарубежный спектакль» – подобная аттестация «Шерри-бренди» казалась довольно странной. Надж, никогда не ставивший социальных агиток, никогда не занимавшийся политическим театром, вдруг выдал гневную антисталинскую отповедь в духе «Жизни и судьбы» Льва Додина? Поверить в это после «Полуночников» или «Дневника неизвестного» крайне трудно. Содержание былых постановок Наджа – движимых причудливой фантазией безмолвных пластических сновидений – невозможно было облечь в те чеканные словесные формулы, которыми припечатали «Шерри-бренди» в наших газетах.

На деле оказалось, что в «Шерри-бренди» Надж не только не обновляется, но, в каком-то смысле, подводит итоги своих предыдущих исканий. Новый спектакль орлеанского мастера – высказывание глубоко личное, пускай и остраненное холодноватой постмодернистской игрой. Ключевое понятие постановки – не «противостояние» (бездушной сталинской машины и личности, тоталитарной силы и конкретного человека, etc.), но «разлад». И опять-таки: разлад не человека и внешнего мира, а человека – с самим собой. И не просто человека, но художника. И если есть в «Шерри-бренди» какая-то тоталитарная власть, то это власть искусства: терроризирующая творца, превращающая, по Наджу, жизнь художника в ад. Это основной месседж «Шерри-бренди» – пластического потока сознания, многочисленные короткие сцены-эпизоды которого связываются в целое не литературным сюжетом, а единой тематикой.

Сцена из спектакля
Сцена из спектакля


Одноименный рассказ Шаламова понадобился Наджу вовсе не для живописания ужасов коммунистических лагерей. Умирая, главный герой Шаламова обнаруживал, что «стихи были той животворящей силой, которой он жил. Именно так. Он не жил ради стихов, он жил стихами». Шаламовский поэт умирал потому, что не мог больше сочинять. Он весь истратился на стихи. Весь вышел в поэтические строчки, стал их заложником. Именно это и вычитывает Надж из «Шерри-бренди» – ровно как из чеховской «Лебединой песни», в которой старый актер Светловидов, завершающий свою сценическую жизнь, фактически прощается и с жизнью человеческой: зрительный зал предстает перед ним «черной бездонной ямой, могилой, в которой прячется сама смерть».

В «Шерри-бренди» Наджа «черной бездонной ямой» оказывается театральная сцена, из тьмы которой в самом начале спектакля свет софитов буквально выкусывает части человеческих тел, будто существующие отдельно от владельцев. Вот судорожно дергающийся кадык. Выпученные глаза. Окаменевшая в спазме рука. Тело, как и жизнь танцора или любого другого художника, ему не принадлежит. Творчество – ежедневный и еженощный, выматывающий сизифов труд, сродни методично-бессмысленному процессу наполнения бездонной бочки, который Надж показывает на теневом экране. На том же экране – силуэты управляемых невидимым кукловодом марионеток. Их движения неуловимо напоминают па двенадцати танцоров орлеанской труппы – застывших между сном и явью полуночников, прямых родственников героев давнишнего одноименного спектакля Наджа, в «Шерри-бренди» в коллективной судороге застывающих с поднятыми к небу глазами то ли в молитве, то ли с проклятиями.

Сцена из спектакля
Сцена из спектакля


Танец как акт насилия – важнейший пластический лейтмотив спектакля, наиболее ярко выраженный в одной из предфинальных мизансцен: поддержки в па-де-де больше напоминают попытку удушения одного партнера другим. Конечности танцоров ведут себя так, что, кажется, управляют сами собой и сейчас вот-вот раздерут человеческое тело на части. Общий рисунок – лихорадочный, напоминающий пластику эпилептического припадка (или, чем черт не шутит, болезни Меньера, от которой страдал великий Шаламов). Под музыку инфернальных «Катакомб» из «Картинок с выставки» Мусоргского один танцор, стоя на коленях, умывается черно-серым пеплом, в котором купались фигуранты наджевского «Войцека». Другого танцора выносят на сцену в гробу (или, если угодно чеховедам, в футляре). Он выбирается наружу яростно, давясь словами, вплоть до текущей пены, читает строчки Мандельштама: срывающиеся с губ стихи не дают ему даже толком умереть.

Жозеф Надж
Жозеф Надж


В финале на сцену выходит сам автор спектакля: Жозеф Надж появляется в излюбленном, кочующем из одного спектакля орлеанской труппы в другой, образе зловеще-грустного клоуна с набеленным лицом. В «Шерри-бренди» он выступает в роли хозяина небольшого кукольного театрика, рисующего мелом на черном заднике палиндромический квадрат «Sator Arepo Tenet Opera Rotas» («Сеятель Арепо трудится, не покладая рук»). Параллельно этому с диким лязгом работает не то пила, не то швейная машинка – метафора поставленного на поток творчества. Под занавес она бесстрастно перепиливает фигурку деревянной марионетки. Как, собственно, искусство поступает практически с каждым его адептом. Заполняющий клетки квадрата герой Жозефа Наджа словно бы безмолвно комментирует: этот процесс бесконечен, и эта марионетка – жертва не первая и не последняя.

Дмитрий Ренанский
«Фонтанка.ру»

О других театральных событиях в Петербурге читайте в рубрике «Театры»

Наши партнёры

Lentainform

Загрузка...

24СМИ. Агрегатор

MarketGid

Загрузка...