Лев Рубинштейн в «Танцах»: Гербарий для одинокой гармони

В клубе «Танцы» дуэтом выступили живой классик русской словесности, московский поэт Лев Рубинштейн и петербургский композитор Борис Филановский. Занимались они чем-то странным: первый пел советские песни 30–40-х годов под аккомпанемент второго. Получилось поучительно.

В краткой преамбуле к концерту Лев Рубинштейн сообщил, что советский репертуар освоил давно, будет петь то, что впитано с молоком матери, пелось его родителями, транслировалось по никогда не выключавшемуся радио родной московской коммуналки. Чтобы окончательно настроить на ностальгический лад и без того дружелюбную публику, поэт-«песенник» подбавил тепла фразами о «мамином крепдешиновом платье» и «чувственном опыте», с которыми у него связаны произведения Блантера, Богословского etc. Публика растрогалась и приготовилась внимать. Вот только предуведомление оказалось обманкой – в каждой новой старой песне Рубинштейн все дальше уходил в противоположную от заявленного сочувственно-пассеистского вектора сторону.

Советские песенные стандарты («Одинокая гармонь», «Лизавета», «Прощайте, скалистые горы» и т.д., и т.п.) Рубинштейн поет как не родной. Сухо, поджаро, жилисто. Без всяких там сантиментов и задушевности. Так, как будто бы он не жил на одной шестой части суши. Как будто бы ему не принадлежит весь задекларированный в приветственном слове эмоциональный багаж. Как будто бы ему неведома не то что традиция исполнения этого репертуара, а даже его программный код. Похоже на русскую оперу, исполненную европейцем. Страшно далека она от народа: слова и ноты те же, музыка другая.

---

Лев Рубинштейн

---

Лирическому герою советских песен неведома privacy. Насколько бы интимным ни было его частное высказывание, оно всегда оставалось публичным. Адресованное «тому парню», любимой девушке или родной улице, в подтексте оно было обращено всей «кипучей-могучей, никем не победимой». Рубинштейн своим чувствам к исполняемым песням не дает выплеснуться на поверхность. Спазматически сжимая микрофонную стойку, он держит их при себе. Вокальная кантилена упразднена. Интонационность заострена и выпрямлена, все острые углы подчеркнуты, лирическую экспрессию сковывает рубленая чеканная ритмика.

---

---

Песни 30–40-х Рубинштейн многократно исполнял с разными партнерами: от безвестных лабухов-клавишников – до квазибарочного ансамбля Opus-Posth Татьяны Гринденко. Дуэт с петербургским лидером новой волны русской академической музыки Борисом Филановским оказался едва ли не идеальным: оба в нем льют воду на одну и ту же мельницу. Синтезатор Casio, предоставленный аккомпаниатору «Танцами», – не Государственный русский народный оркестр им. Осипова и не Эстрадно-симфонический оркестр ЦТ и ВР п/у Юрия Силантьева: рояльный тембр звучит на нем бесчувственно, отклик на тактильные усилия нулевой, гармонии равнодушно погоняют друг друга.

---

Борис Филановский

---

Рассматривать рубинштейновские интерпретации в контексте всей обширной традиции новейших каверов советских песен – от Бориса Гребенщикова до Псоя Короленко – как-то даже и неловко. Уж слишком далек от нее Рубинштейн, уж слишком кардинально он остраняет первоисточники. Конечно, до переделок советских песен Леонида Десятникова из музыки к кинофильму «Москва» ему далеко. Но Десятников – композитор, и советские песни он именно что пересочинял. В сольно-вокальном жанре опыт Рубинштейна пока что остается самым радикальным. У него получилось почти дословно по Брехту: «Само собой разумеющееся в известной мере становится непонятным, но это делается лишь для того, чтобы оно стало более понятным».

---

---

В свое время Вячеслав Курицын (ныне, кстати, курирующий деятельность «Танцев») писал о том, что в текстах Рубинштейна не чувствуется авторства – литератор разговаривает на «чужих языках», фиксируя словесные выделения представителей разных социальных слоев. Тексты Рубинштейна, особенно те, что записаны на библиографических карточках в патентованном жанре картотеки, напоминают филологический гербарий – фразы и обрывки фраз с корнем вырваны из контекста бытования, засушены и подшиты. Ими можно любоваться в смысловом вакууме. По желанию домысливая объем, который за ними стоит. Вот и с советскими песнями получилось так же. Как выяснилось в ходе часового с небольшим выступления в «Танцах», на концертной эстраде поэт занимается примерно тем, чем и за письменным столом: московским концептуализмом.

Дмитрий Ренанский
«Фонтанка.ру»

Анонсы концертов, репортажи, рецензии и интервью с музыкантами читайте в рубрике «Музыка»

Tweet